Иосиф Бродский
***
Ты поскачешь во мраке
по бескрайним холодным холмам
вдоль берёзовых рощ, отбежавших
во тьме, к треугольным домам,
вдоль оврагов пустых,
по замёрзшей траве, по песчаному дну,
освещённый луной, и её замечая одну.
Гулкий топот копыт по застывшим холмам – это не с чем сравнить,
это ты там, внизу,
вдоль оврагов ты вьёшь свою нить,
там куда-то во тьму от дороги твоей отбегает ручей,
где на склоне шуршит твоя быстрая тень по спине кирпичей.
Ну и скачет же он по замёрзшей траве, растворяясь впотьмах,
возникая вдали, освещённый луной,
на бескрайних холмах,
мимо чёрных кустов, вдоль оврагов пустых, воздух бьёт по лицу,
говоря сам с собой, растворяется
в чёрном лесу.
Вдоль оврагов пустых,
мимо чёрных кустов не отыщется след,
даже если ты смел и вокруг твоих ног завивается свет,
всё равно ты его ни за что никогда
не сумеешь догнать,
кто там скачет в холмах,
я хочу это знать, я хочу это знать.
Кто там скачет, кто мчится
под хладною мглой, говорю,
одиноким лицом обернувшись
к лесному царю –
обращаюсь к природе от лица треугольных домов,
кто там скачет один, освещённый царицей холмов?
Но еловая готика русских равнин поглощает ответ,
из распахнутых окон бьёт
прекрасный рояль, разливается свет,
кто-то скачет в холмах,
освещённый луной, возле самых небес,
по застывшей траве, мимо чёрных кустов. Приближается лес.
Между низких ветвей лошадиный сверкнёт изумруд,
кто стоит на коленях в темноте у бобровых запруд,
кто глядит на себя,
отраженного в чёрной воде,
тот вернулся к себе,
кто скакал по холмам в темноте.
Нет, не думай, что жизнь –
это замкнутый круг небылиц,
ибо сотни холмов –
поразительных круп кобылиц,
на которых в ночи, но при свете луны, мимо сонных округ,
засыпая, во сне,
мы стремительно скачем на юг.
Обращаюсь к природе: это всадники мчатся во тьму,
создавая свой мир
по подобию вдруг твоему,
от бобровых запруд,
от холодных костров пустырей
до громоздких плотин,
до безгласной толпы фонарей.
Всё равно – возвращенье,
всё равно даже в ритме баллад
есть какой-то разбег,
есть какой-то печальный возврат.
Даже если Творец на иконах своих
не живёт и не спит,
появляется вдруг сквозь еловый собор что-то в виде копыт.
Ты, мой лес и вода, кто объедет,
а кто, как сквозняк,
проникает в тебя, то глаголет,
а кто обиняк,
кто стоит в стороне,
чьи ладони лежат на плече,
кто лежит в темноте на спине
в леденящем ручье.
Не неволь уходить,
разбираться во всём не неволь,
потому что не жизнь,
а другая какая-то боль
приникает к тебе, и уже не слыхать,
как приходит весна,
лишь вершины во тьме непрерывно шумят, словно маятник сна.
1962
