Пушкин ушел...

Пушкин ушел...
Артлавочка у места дуэли

понедельник, 15 декабря 2025 г.

ВАДИМ ЖУК. «ДЕКАБРИСТЫ ДА ВЫШЕДШИЕ НА ПЛОЩАДЬ...»


Мандельштам обращался к историческим событиям, чтобы понять современную ему действительность. Вадим Жук в стихотворении 2018 года, рассказывая о нас сегодняшних, тоже вспоминает протестующих героев XIX века и XX века. Вот такое сравнение. 
А «беззвучие в непробиваемом льду» – это прямо отсылка к Тютчеву, к его «вечному полюсу», «вековой громаде льдов» и «железной зиме».

Вадим Жук (1947-2025)

***
Декабристы да вышедшие на площадь 
В шестьдесят незапамятном году.
А мы? Неужели только оплошность,
Беззвучие в непробиваемом льду?
Нас даже не выбили, мы выбыли,
Не узнав глубины, не набрав высоты,
Недоптицы мы и недорыбы,
Словами набившие круглые рты.
18 марта 2018

АЛЕКСЕЙ ЦВЕТКОВ. ДЕКАБРИСТЫ


Мандельштам рассказал нам о декабристах начала ХХ века, а у Алексея Цветкова (1947-2022) есть стихотворение о декабристах эпохи позднего Л.И.Брежнева.  

Цветков родился в Западной Украине. После школы учился на химфаке Одесского университета, позже на историческом и журфаке МГУ. Работал корреспондентом газеты в Сибири и Казахстане, затем перебрался в Москву. В 1975 году уехал в США, где окончил аспирантуру Мичиганского университета по славянской филологии. В эмиграции работал преподавателем в университете, потом сотрудником вещания на Голосе Америки и Радио "Свобода". В США и России вышло более десяти поэтических сборников Алексея Цветкова.

Алексей Цветков. Декабристы

стемнело вломился тарасов
как лишний фломастер в пенал
он спал на одном из матрасов
а я за столом выпивал

с такой практиканткой приятной
из питера в наши края
свидетелем встречи приватной
тарасов валялся храпя

однажды приезжий из тулы
он прибыл тогда из тавды
а мне полагались отгулы
за наши в надыме труды

беседа провисла и вялость
росла в натюрморте стола
вначале она уклонялась
потом наотрез не дала

и я примостясь очумело
к тарасову думал о том
что любы сопящее тело
укутать бы надо пальтом

мы полночь исправно проспали
когда нас гунявый генсек
за доблесть и выплавку стали
поздравил по радио всех

в редакции больше запасов
не сыщешь лишь снег за окном
храпел на матрасе тарасов
и люба на стуле складном

дремала тогда её сразу
как в цирке к вольере слона
подвёл я к другому матрасу
а то не допёрла сама

и медленным чувствам в подмогу
мозги разминая рукой
гадал что за люба ей богу
и кто мне тарасов такой

в свинцовом хмелю неказисты
зачем свою приму куря
сошлись мы втроём декабристы
в прощальном числе декабря

чья полночь свищами висела
свой гной накопив на года
над снежной геенной генсека
где нас разместили тогда

ГЕОРГИЙ ИВАНОВ. ПЕРВЫЙ ВЕТЕР СВОБОДЫ


Георгий Иванов 
***
Декабристы,
Это первый ветер свободы,
Что нежданно сладко повеял
Над Россией в цепях и язвах.
Аракчеев, доносы, плети
И глухие, тёмные слухи,
И слепые, страшные вести,
И военные поселенья.
Жутко было и слово молвить,
Жутко было и в очи глянуть.
Суд продажный творил расправу.
Вдруг повеял ветер свободы,
Вдруг запели вольную песню
Декабристы!
День морозный
Был нерадостным солнцем залит.
Заиграли трубы в казармах,
Заблестели холодом ружья,
И полки на улицу вышли.
«Ну, товарищи, Бог нас видит,
Постоим за правое дело,
Разобьем постылые цепи,
Есть присяга вернее царской,
То присяга родины милой,
Умереть за нее — клянёмся!»
Обнимали друг друга, плача,
И сияло зимнее солнце
Так тревожно, темно, печально,
Точно знало…
Точно знало:
Близок час — и серые пушки
Задымятся вдоль по Галерной,
И мятежники в страхе дрогнут
Пред железною царской силой…
«Все погибло — прощай свобода —
Чья судьба — тосковать в Сибири,
Чья судьба — умереть на плахе.
Все погибло — прощай, свобода».
Грохотали царские пушки.
И туманилось дымное солнце,
И неправда торжествовала
На Сенатской площади мёртвой.
Вольный ветер свободы милой,
Где ты, где ты!

Декабристы!
Умирая на черной плахе,
Задыхаясь в цепях в Сибири,
Вы не знали, какою славой
Имена засияют ваши.
Слава мученикам свободы,
Слава первым поднявшим знамя,
Знамя то, что широко веет
Над Россией освобождённой:
Светло-алое знамя чести.
Пропоём же вечную память
Тем, кто нашу свободу начал,
Кто своею горячей кровью .
Оросил снега вековые —
Декабристам!
1917

ДАВИД САМОЙЛОВ. ПЕСТЕЛЬ, ПОЭТ И АННА


Давид Самойлов. Пестель, Поэт и Анна

Там Анна пела с самого утра
И что-то шила или вышивала.
И песня, долетая со двора,
Ему невольно сердце волновала.

А Пестель думал: «Ах, как он рассеян!
Как на иголках! Мог бы хоть присесть!
Но, впрочем, что-то есть в нём, 
что-то есть.
И молод. И не станет фарисеем».
Он думал: «И, конечно, расцветёт 
Его талант, при должном направленье,
Когда себе Россия обретёт 
Свободу и достойное правленье».
— Позвольте мне чубук, я закурю.
— Пожалуйте огня.
— Благодарю.

А Пушкин думал: «Он весьма умён
И крепок духом. Видно, метит в Бруты.
Но времена для брутов слишком круты.
И не из брутов ли Наполеон?»

Шёл разговор о равенстве сословий.
— Как всех равнять? Народы так бедны, — Заметил Пушкин, — что и в наши дни
Для равенства достойных нет условий.
И потому дворянства назначенье —
Хранить народа честь и просвещенье.
— О, да, — ответил Пестель, — если трон
Находится в стране в руках деспота,
Тогда дворянства первая забота
Сменить основы власти и закон.
— Увы, — ответил Пушкин, — тех основ
Не пожалеет разве Пугачев…
— Мужицкий бунт бессмыслен…—
За окном
Не умолкая распевала Анна.
И пахнул двор соседа-молдавана
Бараньей шкурой, хлевом и вином.
День наполнялся нежной синевой,
Как вёдра из бездонного колодца.
И голос был высок: вот-вот сорвётся.
А Пушкин думал: «Анна! Боже мой!»

— Но, не борясь, мы потакаем злу, —
Заметил Пестель, — бережём тиранство.
— Ах, русское тиранство-дилетантство,
Я бы учил тиранов ремеслу, —
Ответил Пушкин. «Что за резвый ум, —
Подумал Пестель, — столько наблюдений
И мало основательных идей».
— Но тупость рабства сокрушает гений!
— На гения отыщется злодей, —
Ответил Пушкин. 
                              Впрочем, разговор
Был славный. Говорили о Ликурге,
И о Солоне, и о Петербурге,
И что Россия рвётся на простор.
Об Азии, Кавказе и о Данте,
И о движенье князя Ипсиланти.

Заговорили о любви.
— Она, —
Заметил Пушкин, — 
с вашей точки зренья
Полезна лишь для граждан умноженья
И, значит, тоже в рамки введена. —
Тут Пестель улыбнулся. — Я душой
Матерьялист, но протестует разум. —
С улыбкой он казался светлоглазым.
И Пушкин вдруг подумал: 
«В этом соль!»

Они простились. Пестель уходил
По улице разъезженной и грязной,
И Александр, разнеженный и праздный,
Рассеянно в окно за ним следил.
Шёл русский Брут. Глядел вослед ему
Российский гений с грустью 
без причины.

Деревья, как зелёные кувшины,
Хранили утра хлад и синеву.
Он эту фразу записал в дневник —
О разуме и сердце. Лоб наморщив,
Сказал себе: «Он тоже заговорщик.
И некуда податься, кроме них».

В соседний двор вползла каруца цугом,
Залаял пес. На воздухе упругом
Качались ветки, полные листвой.
Стоял апрель. И жизнь была желанна.
Он вновь услышал — распевает Анна.
И задохнулся:
«Анна! Боже мой!»
1965

пятница, 12 декабря 2025 г.

НАУМ КОРЖАВИН. НЕВЕСТА ДЕКАБРИСТА


Наум Коржавин. Невеста декабриста

Уютный дом, а за стеною вьюга,
И от неё слышнее тишина...
Три дня не видно дорогого друга.
Два дня столица слухами полна.

И вдруг зовут... 
В передней – пахнет стужей.
И он стоит, в пушистый снег одет...
– Зачем вы здесь? Входите же... Бестужев!..
И будто бы ждала – «Прощай, Анет!..»

Ты только вскрикнешь,
боль прервёт дыханье,
Повиснешь на руках, и – миг – туман...
И всё прошло... А руки – руки няни...
И в доме тишь, а за окном – буран.

И станет ясно: всё непоправимо.
Над всем висит и властвует беда.
Ушёл прямой, уверенный, любимый,
И ничему не сбыться никогда.

И потекут часы тяжёлых буден...
Как страшно знать, что это был конец.
При имени его, весёлом,– будет
Креститься мать и хмуриться отец.
1950

НАЦИОНАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА УДМУРТИИ НА СТРАНИЦАХ ЖУРНАЛА "БИБЛИОТЕКА"


четверг, 11 декабря 2025 г.

ФЁДОР ТЮТЧЕВ. 14-Е ДЕКАБРЯ 1825

Тютчев жил в Мюнхене, как европеец. Ему идея европейской цивилизации не была чужда, но он никогда не был её рабом. Мировоззрение Тютчева в известной мере определяли Жозеф де Местр, Гегель, Шеллинг. Шеллинг был философом, наиболее близким по духу Тютчеву, но он увидел в русском поэте не покорного ученика, а равного себе собеседника, самостоятельного в своём мировоззрении. О Тютчеве Шеллинг отзывался в разговоре с И.В.Киреевским лестно и почтительно. 

В конце 20-х годов Тютчев уезжал на несколько месяцев в Париж, где усердно посещал лекции Кузена и Вильмэна. Современники считали, что блеском французской речи Тютчев обязан прежде всего Франсуа Вильмэну. Изящество и точность языка парижских вольнодумцев притягивали русского поэта больше, чем их поверхностный либерализм. 

Кроме того, что Тютчев был поэт и философ, он был ещё и дипломатом. И как отмечают, весьма своеобразным дипломатом, мало заинтересованным в своей дипломатической карьере и не склонным жертвовать своим вкусом и мыслями в угоду требованиям официальной власти. Насмешливая, злая и негодующая критика русского правительства была свойственна Тютчеву. Летом 1825 года, когда поэт приезжал на родину в отпуск, он записал: «В России канцелярия и казарма. Всё движется вокруг кнута и чина». Но либерализм Тютчева был умеренным, не имевшим ничего общего с революционным духом. Обратно в Мюнхен Тютчев возвращался в начале 1826 года, то есть во время декабристского восстания он находился в России. О его отношении к декабристам можно судить по стихотворению, написанному в Мюнхене в 1826 году, когда приговор руководителям восстания был вынесен.

Ф.И. Тютчев. 14-е декабря 1825

Вас развратило Самовластье,
И меч его вас поразил, —
И в неподкупном беспристрастье
Сей приговор Закон скрепил.
Народ, чуждаясь вероломства,
Поносит ваши имена —
И ваша память для потомства,
Как труп в земле, схоронена.

О жертвы мысли безрассудной,
Вы уповали, может быть,
Что станет вашей крови скудной,
Чтоб вечный полюс растопить!
Едва, дымясь, она сверкнула
На вековой громаде льдов,
Зима железная дохнула —
И не осталось и следов.

В стихотворении достаётся не только «жертвам мысли безрассудной», но и русскому самодержавию. У Тютчева своя точка зрения. Он не сочувствует мятежникам, но и «самовластью» явно не симпатизирует, сравнивая Россию с «вечным полюсом» и с «вековой громадой льдов». А такое сравнение, конечно, не воспринимается как признание или одобрение казённой России того времени.