«ДАЛЁКАЯ ПРОВИНЦИЯ – ВОЙНА...»

Гудзенко С. Час ожидания атаки. – Деком, 2020. – 320 с.

С.Гудзенко. Из «Армейских записных книжек и дневников»:

«Ноябрь 1941.

Это было первое крещение. Первые убитые, первые раненые, первые бро-шенные каски, кони без седоков, патро-ны в канавах у шоссе. Бойцы, вышед-шие из окружения, пикирующие гады, автоматная стрельба.

Погиб Игношин. На шоссе у Ямуги. По-гиб конник, осколки разбили рот. Вы-пал синий язык».

«2 января 1942.

Ранен в живот. На минуту теряю созна-ние. Упал. Больше всего боялся раны в живот. Пусть бы в руку, ногу, плечо. Хо-дить не могу. Бабарыка перевязал. Ра-на — аж нутро видно. Везут на санях. Потом довезли до Козельска. Там ва-лялся в соломе и вшах.

Живу в квартире начальника госпита-ля. Врачи типичные. Культурные, в ре-мнях и смешные, когда говорят устав-ным языком.

Когда лежишь на больничной койке, с удовольствием читаешь весёлую муд-рость О.Генри, Зощенко, "Кондуит и Швамбранию", бравого солдата Швей-ка...».

«...Мы стояли на перекрёстке дорог. Со всех сторон хлестали ветра. Москва была очень далеко.

Железнодорожные рельсы засыпаны снегом. Поезда не ходят с лета. Люди отвыкли уже от гула. Тишина здесь, ка-жется, усилена этими рельсами.

***

Был мороз. Не измеришь по Цельсию.

Плюнь — замёрзнет. Такой мороз.

Было поле с безмолвными рельсами,

позабывшими стук колёс.

Были стрелки совсем незрячие —

ни зелёных, ни красных огней.

Были щи ледяные.

Горячие были схватки

за пять этих дней.

Пусть кому-нибудь кажется мелочью,

но товарищ мой до сих пор

помнит только узоры беличьи

и в берёзе забытый топор.

Вот и мне: не деревни сгоревшие,

не поход по чужим следам,

а запомнились 

онемевшие рельсы.

Кажется, навсегда... ».

«4 марта 1942.

Вчера вышел из дома. Пахнет весной. Не заметил её начала. Завтра мне 20 лет. А что?

***

Прожили двадцать лет.

Но за год войны

мы видели кровь

и видели смерть —

просто,

как видят сны.

Я всё это в памяти сберегу:

и первую смерть на войне,

и первую ночь,

когда на снегу

мы спали спина к спине.

Я сына верно дружить научу, —

и пусть не придётся ему воевать,

он будет с другом плечо к плечу,

как мы, по земле шагать.

Он будет знать: последний сухарь

делится на двоих. ...Московская осень,

смоленский январь.

Нет многих уже в живых.

Ветром походов, ветром весны

снова апрель налился.

Стали на время большой войны

мужественней сердца,

руки крепче, весомей слова.

И многое стало ясней.

...А ты по-прежнему не права —

я всё-таки стал нежней...

***

У каждого поэта есть провинция.

Она ему ошибки и грехи,

все мелкие обиды и провинности

прощает за правдивые стихи.

И у меня есть тоже неизменная,

на карту не внесённая, одна,

суровая моя и откровенная,

далёкая провинция — Война...».

Гудзенко С. Час ожидания атаки. – Деком, 2020. – 320 с.

Как видно из выходных данных, новая книга Семёна Гудзенко была подгото-влена и вышла ещё к 75-й годовщине Победы, но уже с оглядкой на сегодня-шний 100-летний юбилей поэта. Откры-вает её Хроника жизни и творчества писателя. В книгу вошли также стихи, юношеский дневник, армейские запис-ные книжки, письма с фронта маме Ольге Исаевне Гудзенко, воспоминания о С.Гудзенко, написанные П.Антоколь-ским, Ю.Левитанским, К.Ваншенкиным. Послесловие к сборнику принадлежит вдове поэта Екатерине Симоновой-Гуд-зенко. Издание снабжено Указателем имён и библиографическим списком произведений поэта.

СЕМЁНУ ГУДЗЕНКО – 100 ЛЕТ!

СемёнГудзенко (1922-1953)

В начале марта 2022 года исполнилось 100 лет со дня рождения поэта-фронто-вика Семёна Гудзенко.

Е.Евтушенко писал о нём в антологии: «…был киевлянин, украинский еврей, русский поэт Семён Гудзенко». Родите-ли его были родом из Белой Церкви, а перед рождением будущего поэта се-мья переехала в Киев, где обоснова-лась на улице Тарасовской, в доме 3.

Дом в Киеве, в котором поэт прожил первые 17 лет

На фасаде этого дома, в котором Семён Гудзенко прожил с 1922 по 1939 год, ус-тановлена мемориальная доска в честь поэта. Если продолжить тему памяти,то можно вспомнить,что одна из улиц дру-гого украинского города - Харькова так-же названа именем Семёна Гудзенко.

Несмотря на очень тяжёлое ранение, полученное на фронте (осколком мины в живот), Семён Гудзенко выжил на той войне. Но война отняла у поэта юность, прервала учёбу в ИФЛИ – лучшем учеб-ном заведении в довоенной Москве, разлучила с друзьями-ифлийцами, ста-ла причиной непереносимых физичес-ких страданий в последние годы, силь-но сократила его жизнь. Он умер 15 фе-враля 1953 года, не дожив несколько дней до своей 31-й весны, подтверждая написанные после войны строки:

Мы не от старости умрём –

От старых ран умрём.

Семёну Гудзенко едва исполнился 21 год, когда весть о новом большом поэ-те облетела всю военную Москву, а по-том и всю страну. Сверстники называ-ли его самым талантливым среди них, а ведь плеяда молодых поэтов, ушед-ших на фронт, была очень яркой. Доста-точно вспомнить Давида Самойлова, Юрия Левитанского, Бориса Слуцкого, Александра Межирова, Константина Ваншенкина, Юлию Друнину...

Их имена стали символом высокого ху-дожественного уровня современной российской поэзии, мерилом челове-ческого достоинства и чести, которые они сумели сохранить, несмотря на не-благоприятные обстоятельства после-военного развития страны: "культ", "во-люнтаризм", "застой", "хаос", т.д.

Поэта Семена Гудзенко открыл Илья Эренбург. Воспоминания о его творче-стве есть в книге «Люди, годы, жизнь»:

«...мне говорили: "Вы открыли поэта". Нет, в это утро Семен Гудзенко мне от-крыл многое из того, что я смутно чув-ствовал. А ему было всего 20 лет; он не знал, куда деть длинные руки, и сконфу-женно улыбался. Одно из первых стихо-творений, которое он мне прочитал, те-перь хорошо известно – "Перед атакой" ["Когда на смерть идут – поют..."]». 

На первом творческом вечере Гудзенко тот же Эренбург скажет: «Эта поэзия – внутри войны. Это поэзия участника войны. Это поэзия не о войне, а с вой-ны, с фронта». 

«Многие из сверстников обязаны имен-но ему, – вспоминал Павел Антоколь-ский, – больше, чем любому из старших товарищей, тем, что их первые стихи появились в редакциях журналов и га-зет, что были опубликованы их первые книги. В незаметной, иногда совсем не-благодарной, но тем более благородной этой работе Гудзенко был своего рода полпредом целого поэтического поко-ления. Но он был полпредом поколения и в своей поэзии».

Семён Гудзенко. Моё поколение

Нас не нужно жалеть, 

ведь и мы никого б не жалели. 

Мы пред нашим комбатом, 

как пред господом богом, чисты. 

На живых порыжели 

от крови и глины шинели, 

на могилах у мертвых 

расцвели голубые цветы. 

Расцвели и опали... 

Проходит четвёртая осень. 

Наши матери плачут, 

и ровесницы молча грустят. 

Мы не знали любви, 

не изведали счастья ремёсел, 

нам досталась на долю 

нелёгкая участь солдат. 

У погодков моих ни стихов, 

ни любви, ни покоя –

только сила и зависть. 

А когда мы вернёмся с войны, 

все долюбим сполна 

и напишем, ровесник, такое, 

что отцами-солдатами 

будут гордиться сыны. 

Ну, а кто не вернётся? 

Кому долюбить не придётся? 

Ну, а кто в сорок первом 

первою пулей сражён? 

Зарыдает ровесница, 

мать на пороге забьётся, –

у погодков моих ни стихов, 

ни покоя, ни жён.

Кто вернётся – долюбит? 

Нет! Сердца на это не хватит, 

и не надо погибшим, 

чтоб живые любили за них. 

Нет мужчины в семье – 

нет детей, нет хозяина в хате. 

Разве горю такому 

помогут рыданья живых? 

Нас не нужно жалеть, 

ведь и мы никого б не жалели. 

Кто в атаку ходил, 

кто делился последним куском, 

Тот поймёт эту правду, – 

она к нам в окопы и щели 

приходила поспорить 

ворчливым, охрипшим баском. 

Пусть живые запомнят, 

и пусть поколения знают 

эту взятую с боем 

суровую правду солдат. 

И твои костыли, 

и смертельная рана сквозная, 

и могилы над Волгой, 

где тысячи юных лежат, – 

это наша судьба, 

это с ней мы ругались и пели, 

подымались в атаку 

и рвали над Бугом мосты. 

...Нас не нужно жалеть, 

ведь и мы никого б не жалели, 

Мы пред нашей Россией 

и в трудное время чисты. 

А когда мы вернёмся, – 

а мы возвратимся с победой, 

все, как черти, упрямы, 

как люди, живучи и злы, – 

пусть нам пива наварят 

и мяса нажарят к обеду, 

чтоб на ножках дубовых 

повсюду ломились столы. 

Мы поклонимся в ноги 

родным исстрадавшимся людям, 

матерей расцелуем 

и подруг, что дождались, любя. 

Вот когда мы вернёмся 

и победу штыками добудем – 

все долюбим, ровесник, 

и работу найдём для себя.

1945