МИХАИЛ ИСАКОВСКИЙ – ДОРОГЕ ЖИЗНИ

Михаил Исаковский часть своего та-ланта подарил и Дороге жизни.

За деревней Ириновка, на 30-ом кило-метре Дороги жизни, находится брат-ское кладбище красноармейцев и жи-телей блокадного Ленинграда, умерших при эвакуации. Здесь погребены около 500 человек.Приезжающих сюда встре-чает стела со строчками Михаила Иса-ковского – первым четверостишием из его стихотворения «Здесь похоронен красноармеец»:

Куда б ни шёл, ни ехал ты,

Но здесь остановись,

Могиле этой дорогой

Всем сердцем поклонись.

Кто б ни был ты – рыбак, шахтёр,

Учёный иль пастух, –

Навек запомни: здесь лежит

Твой самый лучший друг.

И для тебя и для меня

Он сделал всё, что мог:

Себя в бою не пожалел,

А Родину сберёг.

Кроме этой надписи, здесь можно уви-деть ещё три стелы с поэтическими посвящениями: умершим в госпиталях раненым бойцам Красной Армии, эва-куированным ленинградцам и – самое трогательное – девушкам-воинам: ме-

дикам, снайперам, инженерам...

Не долюбив, не доучившись в школе,

До Дня Победы нашей не дожив,

Они остались здесь навечно в поле,

Нам путь 

к счастливой жизни проложив.

«ДИАГНОСТ ОБЩЕСТВЕННЫХ ЗОЛ И НЕДУГОВ»

Из детских воспоминаний. Я, наверно, только научилась читать и искала хоть что-нибудь для себя подходящее, зани-мательное, а под руку попадалось что-то типа «Пошехонской старины».

Название, объём и вид книги (посмот-рите фото, примерно такая нашлась в доме) навевали скуку, древность и то-ску. А между тем, «читать хотелось му-чительно», точь-в-точь, как у Горького...

И в школе как-то охотнее читалась про-за Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Л. Толстого. Но не Щедрина.

Но были и приятные воспоминания. В детстве я очень любила смотреть муль-тик про никчёмных генералов, как-то уж совсем неприспособленных к жизни в естественных условиях. Сколько раз показывали, столько раз смотрела. А показывали довольно часто. Такая са-тира на беспомощные чины, которые так бы и умерли с голоду на своём рай-ском необитаемом острове, не попа-дись им мужик-спаситель, и ребёнка могла привести в весёлое состояние. 

(См.: «Как мужик двух генералов прокормил» https://youtu.be/bkIPV5jKbN0 )

Салтыкова-Щедрина начинаешь ценить и уважать с возрастом. 

За позицию и непримиримость:

«Неизменным предметом моей литера-турной деятельности был протест про-тив произвола, лганья, хищничества, предательства, пустомыслия и т.д. 

Ройтесь, сколько хотите во всей массе мною написанного, — ручаюсь, ничего другого не найдёте».

За остроту и актуальность:

«Если я усну и проснусь через сто лет и меня спросят, что сейчас происходит в России, я отвечу: пьют и воруют...».

«Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения»

За то, о чём сказал в своё время Илья Сеченов: 

«Михаил Евграфович Салтыков — это всеми уважаемый диагност наших об-щественных зол и недугов».

ПЕСЕННОСТЬ И МУЗЫКАЛЬНОСТЬ ПОЭЗИИ ИСАКОВСКОГО

Отличительная черта поэзии М.Исаков-ского - её песенность и музыкальность. Почти каждому его стихотворению при-суща внутренняя мелодия, соответству-ющая тем чувствам и думам, которые выражает поэт. 

Тем удивительнее следующий факт из биографии Исаковского. В начале 30-х годов он участвовал в конкурсе на луч-шую лирическую песню; комиссия тог-да вынесла вердикт: "Вам, молодой че-ловек, песни писать не следует – не ло-жатся ваши стихи на музыку".

Между тем, поэтическая речь Исаков-ского напевна, мелодична и народна по природе своей. Стихи его живут не то-лько при наличии музыки,но и самосто-ятельно. Они тесно связаны с фолькло-ром, с народной лирической песней, с частушкой. Поэт использует особенно-сти устного народного творчества, его традиционные размеры, символы, пов-торы. По своей форме и языку лирика Исаковского отличается ясностью. И пишет он всегда по глубокой душевной потребности.

Стихотворение "Спой мне, спой, Проко-шина" обращено к прославленной со-листке Хора имени Пятницкого Алек-сандре Васильевне Прокошиной. В ре-пертуаре хора Пятницкого много песен на стихи Исаковского. А посвящено оно памяти матери поэта, которая знала ог-ромное количество народных песен, за-мечательно их исполняла. Исаковский очень любил слушать материнское пение.

Спой мне, спой, Прокошина

              Памяти моей матери

Спой мне, спой, Прокошина,

Что луга не скошены,

Что луга не скошены,

Стёжки не исхожены.

Пусть опять вспомянется

Всё, что к сердцу тянется,

Пусть опять почудится

Всё, что не забудется:

Сторона далёкая,

Хата в два окна,

В поле рожь высокая,

Тёплая весна,

Ельники, березники

И друзья-ровесники…

Под отцовской крышею

Здесь я жил и рос,

Здесь ребячье первое

Слово произнёс.

И отсюда в юности

Начал долгий путь,

Чтоб судьбу счастливую

Встретить где-нибудь;

Чтоб своё законное

Место отыскать.

И меня за росстани

Проводила мать.

Обняла, заплакала…

— Ну, сынок, иди!.. —

И осталась, бедная,

Где-то позади.

И осталась, горькая

На закате дня —

Думать и надеяться,

Ожидать меня.

И мне часто чудится,

Что сидит она

И глазами блеклыми

Смотрит из окна.

Смотрит, не покажется ль

Пыль на большаке,

Смотрит, не появится ль

Путник вдалеке.

Может быть, появится,

Может, это я…

И опять мне хочется

В дальние края,

В дальние, смоленские,

К матери родной,

Будто не лежит она

В поле под сосной,

Будто выйдет, старая,

Встретит у ворот

И со мною под вечер

На поля пойдёт;

Станет мне рассказывать

Про вчерашний сон,

Про дожди весенние,

Про колхозный лён;

Станет мне показывать

Все места подряд,

Где мальчишкой бегал я

Много лет назад;

Где луга зелёные

Вместе с ней косил

И куда ей завтраки

Я в жнитво носил…

Всё опять припомнится,

Встанет предо мной,

Будто не лежит она

В поле под сосной;

Будто тёплым вечером

Смотрит из окна,

А кругом — широкая,

Дружная весна…

Спой же, спой, Прокошина,

Что трава не скошена…

1939

КАТЮША

Система полевой реактивной артилле-рии получила ласковое название "катю-ша", благодаря популярной песне на стихи Михаила Исаковского

П е р е д   б о е м

У выжженной врагами деревушки,

Где только трубы чёрные торчат,

Как смертный суд, стоят литые пушки,

Хотя они пока ещё молчат.

Но час придёт, но этот час настанет,

И враг падёт в смятенье и тоске,

Когда они над грозным полем брани

Заговорят на русском языке.

Ласточка

Еще и артиллерия гремела,

И мины рвались на краю села,

А ласточка уже взялась за дело

И, хлопоча, гнездо себе свила.

И люди выходили из укрытий

Навстречу дню большому своему,

И люди говорили: «Посмотрите,

Хоть и мала, а знает – что к чему».

1944

***

Вечная слава и вечная память

Павшим в жестоком бою!

Бились отважно и стойко с врагами

Вы за Отчизну свою.

Верные Долгу, себя на щадили

Ради победы её.

Чтобы жила она в славе и силе,

Отдали сердце своё;

Отдали жизнь, чтоб лихая недоля

К нам никогда не пришла,

Чтоб на земле, что любили до боли,

Каждая ветка цвела.

Пусть же проходят за годами годы,

Вас не забудет страна:

Свято и ревностно память народа

Ваши хранит имена.

Бились отважно и стойко с врагами

Вы за Отчизну свою.

Вечная слава и вечная память

Павшим в жестоком бою.

«ЖИЛИ КНИЖНЫЕ ДЕТИ, НЕ ЗНАВШИЕ БИТВ...»

***

Средь оплывших свечей 

и вечерних молитв, 

Средь военных трофеев 

и мирных костров

Жили книжные дети, не знавшие битв,

Изнывая от мелких своих катастроф.

Детям вечно досаден 

Их возраст и быт, –

И дрались мы до ссадин,

До смертных обид.

Но одежды латали

Нам матери в срок,

Мы же книги глотали, 

Пьянея от строк.

Липли волосы нам на вспотевшие лбы,

И сосало под ложечкой сладко от фраз,

И кружил наши головы запах борьбы,

Со страниц пожелтевших 

слетая на нас...

(Баллада о борьбе. 1975)

И комментарий от сербского друга из Смедерева: «Из старых времён, когда слушали пластинки»:

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ В ЗЕЛЕНОДОЛЬСКЕ

Помню рассказы о приезде Владимира Высоцкого в Набережные Челны, когда он ехал по городскому проспекту, а из всех раскрытых окон многоэтажек зву-чали его песни. А о том, что Высоцкий приезжал в Зеленодольск, не помню. Но вот, говорят, что был и выступал пе-ред нашей публикой. И даже есть тому свидетельство – наш городской худож-ник Николай Николаевич Михайлов, бывший на том концерте, написал по свежим впечатлениям картину, которую подарил потом одной из городских биб-лиотек...

Другое свидетельство – мемориальная доска на стене Городского музыкально-го театра (бывшего дворца культуры "Родина"), на сцене которого выступал Владимир Высоцкий, когда приезжал в 1977 год к нам в город с гастролями.

А какие интересные комментарии написала моя коллега Наталья Гордеева к этому постуо Высоцком:

«МЫ ТРАМВАЙНЫЕ ВИШЕНКИ СТРАШНЫХ ВРЕМЁН...»

«Юрию Давидовичу Левитанскому была суждена ... долгая и счастливая жизнь. Он был поэтом другого рода, Фаустом, аналитиком; мир, даже совет-ский, не мог его достать. Он о нём и не писал. Он просто ходил сквозь стены, парады, вопли, знамёна, идеологию. Частная, почти западная жизнь. Он де-лал вылазки, когда надо было плюнуть в очередную ветряную мельницу. Но не в поэзии, нет! В житейской прозе. В свою поэтическую метафизику он вне-шний мир не пускал. Он был похож на Хема: свитер, трубка, насмешки, вино, независимость. Но на этом сходство и кончается. Хем лез в политику, да ещё и в левую...

А Левитанский не лез. По Евтушенко: «Скучно повторять за трепачами, скучно говорить наоборот»... Он, что в России нечасто случается, был очень европейским поэтом: умным, тонким, печальным, глубоким, без пафоса. Гер-мания, Балтия постоянно присутствуют в его стихах. Где-то его можно назвать русским Рильке. Он был мудрым и уста-лым с младых ногтей. В бригантины не верил, но боцманом служил, фигураль-но выражаясь. Он спокойно и со вку-сом жил до 74 лет. Как Сократ. И воп-росов у него было больше, чем ответов. Меньше всего он походил на поэта-фронтовика. Он был нестроевым сов-сем, Юрий Давидович Левитанский...

При этом получил кучу наград: ордена Красной Звезды и Отечественной вой-ны, множество медалей. Никогда ниче-го не вспоминал, никому не рассказы-вал и мне говорил, что его поколение — люди «поконченые», непригодные для поставгустовской жизни, отравленные советскостью и сталинщиной, как фос-геном...». 

(В.И. Новодворская. Последний самурай)

Мандельштам О.Э. Стихотворения. – М.: Вита-Нова, 2021. – 640 с. – (Новая Библиотека поэта)

Юрий Левитанский

***

Это Осип Эмильич шепнул мне во сне,

а услышалось — глас наяву.

— Я трамвайная вишенка, — 

он мне сказал,

прозревая воочью иные миры, —

я трамвайная вишенка страшной поры

и не знаю, зачем я живу.

Это Осип Эмильич шепнул мне во сне,

но слова эти так и остались во мне,

будто я, будто я, а не он,

будто сам я сказал о себе и о нём —

мы трамвайные вишенки 

страшных времён 

и не знаем, зачем мы живём.

Гумилёвский трамвай 

шёл над томной рекой,

заблудившийся в красном дыму,

и Цветаева белой прозрачной рукой

вслед прощально махнула ему.

И Ахматова вдоль 

царскосельских колонн

проплыла, повторяя, 

как древний канон,

на высоком наречье своём:

— Мы трамвайные вишенки 

страшных времён.

Мы не знаем, зачем мы живём.

О российская муза, наш гордый Парнас,

тень решёток тюремных 

издревле на вас

и на каждой нелживой строке.

А трамвайные вишенки русских стихов,

как бубенчики в поле 

под свист ямщиков,

посреди бесконечных 

российских снегов

всё звенят и звенят вдалеке.

1994