«И ПОЁТ НАД РЕЙНОМ ТЕМНЕЮЩИМ ЛОРЕЛЕЯ...»

Юрий Левитанский

«Когда-то, давным-давно, ещё в юнос-ти, меня поразило впервые – в одном из Бетховенских квартетов вдруг воз-никла русская тема... Пушкин пишет стихи на французском. Рильке пытает-ся писать на русском. Эти и множество других подобных примеров – о чём го-ворят они? Случайность? Причуды ге-ния? Нет – осознанно или неосознанно – всем этим движет жизненно необхо-димое для всякого подлинного искус-ства глубинное взаимодействие внеш-не несхожих культур различных наро-дов и наций...».

(Строки из записной книжки)

Над Рейном 

22 и ю н я  1981 г о д а

Застучала моя машинка, моя печатная,

моя спутница, и весёлая и печальная,

портативная, 

изготовленная в Германии,

что естественно отразилось 

в её названии,

для меня особо значительном – «Рейнметалл».

Ах, как этот рейнский металл 

надо мной витал!

Из Мангейма,

           из Кёльна,

                    из Дуйсбурга,

                                шквал огня, —

как хотел он любой ценою 

настичь меня!

...Глухо била с правого берега батарея,

и мальчишка, почти оглохший 

в этой пальбе —

Лорелея, шептал я, ну что же ты, Лорелея,

ты зачем так губительно 

манишь меня к себе!..

Что, машинка моя печатная, заскучала?

Ты пиши себе, моя милая, ты пиши!..

...И запела моя машинка, и застучала,

откликаясь движенью рук моих и души.

Угасает июньский день, 

и, тревожно тлея,

догорает закат, замешанный на крови.

И поёт над Рейном 

темнеющим Лорелея

о прекрасной своей, 

опасной своей любви.

«Славный город Виттенберг...». Старин-ный город Мартина Лютера в немецкой Саксонии 

***

Славный город Виттенберг,

ты и поздний, ты и ранний

не отверг моих стараний

и надежд не опроверг.

Я по улицам твоим

вместе с Фаустом шатался,

суть вещей постичь пытался

с милым доктором моим.

Ничего, что ночь темна, —

что нам темень, если близок

дух капусты и сосисок,

запах пива и вина...

Был подвальчик тих и мал,

дым над столиками плавал.

Но и дьявол, старый дьявол,

он ведь тоже не дремал.

Мы, смеясь и веселясь,

наблюдали временами,

как он шествовал за нами,

в тело пуделя вселясь.

И, на чёрный глядя хвост,

говорили: — Пусть позлится —

ведь нашёл в кого вселиться,

старый сводник и прохвост!

Фауст был отменно мил —

за друзей и за подружек

пиво пил из толстых кружек,

папиросами дымил.

Лишь порой он вспоминал,

как его (о meine Mutter!)

здесь когда-то Мартин Лютер

поносил и проклинал.

Я ж не смел, да и не мог

прикоснуться к этой ране...

Мирно спали лютеране,

плыл над крышами дымок.

В тиглях плавился металл,

и над камнем преткновенья

дух борьбы и дерзновенья

безбоязненно витал.

Стихи из книги "Письма Катерине, или Прогулки с Фаустом". 1981)

ОСЕНЬ В ТРАКАЕ

Осень в Тракае. Литовским друзьям поэтический привет! 

Юрий Левитанский 

***

Шла дорога к Тракаю, 

литовская осень была ещё

в самом начале,

и в этом начале

нас озёра Тракая 

своим обручали кольцом,

а высокие кроны лесные венчали.

Всё вокруг замирало,

стремительно близился рокот

девятого вала

и грохот обвала.

И прекрасной Елены божественный лик

без труда Маргарита моя затмевала.

Плыл, как лодочка, лист по воде,

и плыла тишина,

и легко показаться могло

временами,

что уже никого не осталось на этой земле,

кроме нас –

только мы, и озёра,

и травы под нами,

и кроны над нами.

А меж тем кто-то третий всё время

неслышно бродил вокруг нас

и таился в траве

над обрывом,

у самого края.

То, наверно, мой Фауст за нами следил

из прибрежных кустов,

ухмыляясь в усы

и ладони хитро потирая.

Холодало, темнело, 

виденье Тракайского замка

в озёрной воде

потемневшей

всё тише качалось.

Начиналась литовская ранняя осень,

короткое лето на этом кончалось.

И, не зная ещё, доведётся ли нам

к этим добрым озёрам

приехать когда-нибудь снова,

Я из ветки случайной лесной,

как Господь,

сотворил человечка 

лесного смешного.

Я его перочинным ножом

обстрогал добела,

человеческим ликом его наделил,

и, когда завершил своё дело,

осторожно поставил 

на толстую ветку его,

и шпагатом к стволу привязал

его хрупкое тело.

И когда мы ушли, 

он остался один там стоять

над холодной вечерней водой,

и без нас уже листья 

с осенних дерев облетели.

... В этот час, когда ветер

тревожно стучится в ночное окно,

в этот час января и полночной метели,

до озноба отчётливо 

вдруг представляю,

как он там одиноко стоит

над застывшей водой,

за ночными снегами

и мглою морозно-лиловой,

от всего отрешённый, 

отвергнутый идол любви,

деревянный смешной человечек

из ветки еловой.

(Из книги "Письма Катерине, или Прогулки с Фаустом". 1981)

ГЕКЗАМЕТРЫ ЛЕВИТАНСКОГО

Из любимого:

***

Я люблю эти дни, когда замысел 

весь уже ясен и тема угадана,

а потом всё быстрей и быстрей, 

подчиняясь ключу, –

как в «Прощальной симфонии» — 

ближе к финалу — 

ты помнишь, у Гайдна —

музыкант, доиграв свою партию, 

гасит свечу

и уходит — в лесу всё просторней теперь — музыканты уходят —

партитура листвы обгорает 

строка за строкой —

гаснут свечи в оркестре одна за другой — музыканты уходят —

скоро-скоро все свечи в оркестре 

погаснут одна за другой —

тихо гаснут берёзы в осеннем лесу, догорают рябины,

и по мере того, как с осенних осин 

облетает листва,

всё прозрачней становится лес, 

обнажая такие глубины,

что становится явной вся 

тайная суть естества, –

всё просторней, все глуше в осеннем лесу — музыканты уходят —

скоро скрипка последняя 

смолкнет в руке скрипача —

и последняя флейта замрёт в тишине — музыканты уходят —

скоро-скоро последняя 

в нашем оркестре погаснет свеча…

Я люблю эти дни, в их безоблачной, 

в их бирюзовой оправе,

когда всё так понятно в природе, 

так ясно и тихо кругом,

когда можно легко и спокойно 

подумать о жизни, о смерти, о славе

и о многом другом 

ещё можно подумать, 

о многом другом.

(Из книги "День такой-то". 1976)

***

Снег валил до полуночи, 

рушился мрак над ущельями,

а потом стало тихо, 

и месяц взошёл молодой...

Этот мир, он и движим и жив 

испокон превращеньями,

то незримой, то явной, 

бесчисленной их чередой.

Чередуется свет с темнотой, 

обретенья — с потерями,

и во всём этом свой, несомненно, 

и смысл, и резон.

Череда превращений, 

закон сохраненья материи —

как догадка твоя дерзновенна, 

Овидий Назон!

Всё, действительно, так,

и, покуда планета вращается,

и природа, ликуя, 

справляет своё торжество,

всякий миг завершается что-то,

и вновь превращается

существо в вещество, 

и опять вещество в существо.

Как в кольце лабиринта 

глухими бредём коридорами,

как в преддверии часа, 

когда разразится гроза,

переходами тёмными движемся,

между которыми

обжигающий пламень 

на миг ослепляет глаза.

Недоверчиво смотрим, как трагик становится комиком,

сокрушённо взираем, 

как старость вступает в права,

как гора рассыпается в прах,

и над маленьким холмиком,

выбиваясь из сил, 

молодая восходит трава.

И однажды осенней порой, 

прислонясь к подоконнику,

вдруг легко различаем 

сквозь морок и зябкий туман,

как наш давний роман 

переходит в семейную хронику,

и семейным преданьем 

становится старый роман.

Мы себя убеждаем — 

ну, что там печалиться попусту,

но подстреленной птицей 

клокочет и рвётся в груди

этот сдавленный возглас — 

как вслед уходящему поезду —

о мгновенье, помедли, 

помешкай,

постой,

погоди!

(Из книги "Письма Катерине, или Прогулки с Фаустом". 1881)