О.МАНДЕЛЬШТАМ. «НЕ МУЧНИСТОЙ БАБОЧКОЮ БЕЛОЙ...»

***

Не мучнистой бабочкою белой

В землю я заёмный прах верну –

Я хочу, чтоб мыслящее тело

Превратилось в улицу, в страну;

Позвоночное, обугленное тело,

Сознающее свою длину.

Возгласы темно-зелёной хвои,

С глубиной колодезной венки

Тянут жизнь и время дорогое,

Опершись на смертные станки –

Обручи краснознамённой хвои,

Азбучные, крупные венки!

Шли товарищи последнего призыва

По работе в жёстких небесах,

Пронесла пехота молчаливо

Восклицанья ружей на плечах.

И зенитных тысячи орудий –

Карих то зрачков иль голубых –

Шли нестройно – люди, люди, люди, –

Кто же будет продолжать за них?

1935, 1936

Надежда Яковлевна Мандельштам ут- верждала, что в этом стихотворении описываются похороны погибших лёт-чиков-испытателей, но никаких доку-ментальных подтверждений версии вдовы поэта не было. И история созда-ния этого текста оставалась очень за-путанной.

Расшифровать стихотворение взялся канадский филолог Юрий Левинг. В ко-нце 2020 года в издательстве «Бослен» вышла книга «Поэзия в мёртвой петле» (издание приурочено к 130-летнему юбилею поэта), в которой автор постро- чно разбирает текст стихотворения Мандельштама, доказывая в итоге его причастность к авиационной теме. 

Левинг упоминает множество источни-ков, среди которых библейские тексты и архивные документы, новостные сво-дки, биографические материалы и со-ветские «лётные» антологии. Все они касались Мандельштама и могли пов-лиять на процесс написания произве-дения и осесть в подтексте.

У кого-то может возникнуть вопрос, а так ли нужен такой подробнейший ана-лиз одного стихотворения на ста стра-ницах. Но существует традиция  мед-ленного чтения, когда читатель очень внимательно изучает текст. Такое вчи-тывание не всегда гарантирует полное понимание текста, но даёт уникальный опыт сближения с великим поэтом. 

При этом почувствовать можно всё: как автор работает, раз за разом пере-писывая черновики; как радуется, оты-скав нужный образ, и страдает, пережи-вая гибель лётчиков, словно смерть близких людей. 

«В переломный для своей личной су-дьбы и сталинской эпохи момент на развилке истории накануне Большого террора Мандельштам смотрит в небо, но сердцем готовится принять черно-зём», — пишет Юрий Левинг, оставляя читателю право додумать самому, что имелось в виду.

МАНДЕЛЬШТАМ – ДЕТЯМ

1.

Чтобы вылечить и вымыть

Старый примус золотой,

У него головку снимут

И нальют его водой.

Медник, доктор примусиный,

Примус вылечит больной:

Кормит свежим керосином,

Чистит тонкою иглой.

2.

– Очень люблю я бельё,

С белой рубашкой дружу,

Как погляжу на неё –

Глажу, утюжу, скольжу.

Если б вы знали, как мне

Больно стоять на огне!

Конечно, Мандельштам – взрослый по-эт. Но в 1925-м и он не удержался и с лёгкой руки Маршака за пять последу-ющих лет написал немало прекрасных стихов для детей. 

Все, кто знал Мандельштама, отмеча-ют, что это был человек неистребимой весёлости, шутками, остротами, эпиг-раммами он сыпал в любое время не-зависимо от тягот внешних обстоя-тельств. Шуточными были и детские стихи Мандельштама.

«Все детские стихи пришлись на один год – мы переехали тогда в Ленинград и развлекались кухней, квартиркой и хозяйством», – вспоминала Надежда Яковлевна Мандельштам.  

В Ленинграде по предложению Марша-ка поэт получил дополнительный исто-чник дохода и стал писать для детей. И это было закономерно, с детьми Осип Эмильевич легко находил общий язык. 

«Он ведь был странный: не мог дотро-нуться ни до кошки, ни до собаки, ни до рыбы... — рассказывала Анна Ахматова Лидии Чуковской перед войной. — А де-тей любил. И где бы он ни жил, всегда рассказывал о каком-нибудь сосед-ском ребёночке». 

После первой публикации детские сти-хи Мандельштама не издавались в те-чение 90-та лет. В последние десятиле-тия наследие поэта для детей издаётся регулярно. Его книги иллюстрируются прекрасными художниками: Верой Пав-ловой, Николаем Лапшиным, Марией Бронштейн.

3.

– Мне, сырому, неучёному,

Простоквашей стать легко, –

Говорило кипячёному

Сырое молоко.

А кипячёное

Отвечает нежненько:

– Я совсем не неженка,

У меня есть пенка!

5.

Курицы-красавицы 

пришли к спесивым павам:

– Дайте нам хоть пёрышко, 

на радостях: кудах!

– Вот ещё!

Куда вы там?

Подумайте: куда вам?

Мы вам не товарищи: подумаешь! кудах!

8.

– Если хочешь, тронь –

Чуть тепла ладонь:

Я электричество – холодный огонь.

Тонок уголёк,

Волоском завит:

Лампочка стеклянная не греет, а горит.

13.

Что ты прячешься, фотограф,

Что завесился платком?

Вылезай, снимай скорее,

Будешь прятаться потом.

Только страусы в пустыне

Прячут голову в крыло.

Эй, фотограф! Неприлично

Спать, когда совсем светло!

В МУЗЫКЕ МАНДЕЛЬШТАМ БЫЛ У СЕБЯ ДОМА

Мы знаем русских поэтов, пришедших в поэзию после серьёзных занятий музы-кой. Андрей Белый, Борис Пастернак, Марина Цветаева были в юности пода- ющими очень большие надежды пиани-стами. У Осипа Мандельштама подоб-ного опыта не было, тем не менее в му-зыке Мандельштам был у себя дома. 

Известно, что мать его была учителем музыки. Возможно, в детстве она с ним и занималась. Во всяком случае, не мо-гла не передать сыну своей любви к му-зыкальному искусству. 

Мы сегодня увидали

Городок внутри рояля.

Целый город костяной

Молотки стоят горой.

Блещут струны жаром солнца,

Всюду мягкие суконца,

Что ни улица – струна

В этом городе видна.

Наверняка Мандельштам в этих стихах воскрешает собственное детское любо-пытство к тому, что скрыто внутри "чёр-ного лакированного метеора, упавшего с неба", как поэт назвал в «Египетской марке» кабинетный рояль "Миньон", стоявший в родительском доме.

Мандельштам страстно любил музыку, но никогда в этом не признавался. Как рассказывал композитор Артур Лурье, 

«У него было к музыке какое-то цело-мудренное отношение, глубоко им скрываемое. Иногда он приходил ко мне поздно вечером и по тому, как он быстрее обычного бегал по комнате, ероша волосы и улыбаясь, но ничего не говоря,и по особенному блеску его глаз я догадывался, что с ним произошло что-нибудь "музыкальное". На мои рас-спросы он сперва не отвечал, но под конец признавался, что был в концерте. Дальше этого признания Мандельштам на эту тему не распространялся. Но по-том неожиданно появлялись его стихи, насыщенные музыкальным вдохнове-нием».

Все музыкальные впечатления поэта, отразившиеся в стихах и прозе, собрал Борис Аронович Кац (музыковед, лите-ратуровед, культуролог, пушкинист и мандельштамовед) в книге «Полон му-зыки, музы и муки...», вышедшей в Ле-нинградском отделении издательства «Советский композитор" в год 100-ле-тия Осипа Мандельштама. 

Концерт на вокзале

Нельзя дышать, 

и твердь кишит червями,

И ни одна звезда не говорит,

Но, видит Бог, есть музыка над нами,

Дрожит вокзал от пенья Аонид,

И снова, паровозными свистками

Разорванный, скрипичный воздух слит.

Огромный парк. 

Вокзала шар стеклянный.

Железный мир опять заворожён.

На звучный пир в элизиум туманный

Торжественно уносится вагон:

Павлиний крик и рокот фортепьянный.

Я опоздал. Мне страшно. Это — сон.

И я вхожу в стеклянный лес вокзала,

Скрипичный строй в смятеньи и слезах.

Ночного хора дикое начало

И запах роз в гниющих парниках —

Где под стеклянным небом ночевала

Родная тень в кочующих толпах...

И мнится мне: весь в музыке и пене,

Железный мир так нищенски дрожит.

В стеклянные я упираюсь сени.

Горячий пар зрачки смычков слепит.

Куда же ты? На тризне милой тени

В последний раз нам музыка звучит!

1921

ИЗДАНИЯ МАНДЕЛЬШТАМА

Мандельштама много не бывает. Тем более, что эти два издания, выпущен-ные примерно в одно время, в начале 90-х, и подготовленные одним челове-ком – председателем Мандельштамов-ского общества (в то время, а может, и сейчас) Павлом Нерлером, – издания очень разные.

Двухтомное Избранное вышло в 1991-ом, в год 100-летия поэта. В первой книге – исключительно проза Мандель-штама, в том числе не публиковавша-яся (или только в отрывках), малоизве-стная тогда "Четвёртая проза", о кото-рой Анна Ахматова писала, что «во всём ХХ веке не было такой прозы». В качестве послесловия – статья, очень обстоятельная, Н.Берковского «О прозе Мандельштама», написанная ещё при жизни поэта, в 1929 году:

«Пора отнестись к прозе наших поэтов по заслугам. Она не лазейка для ком-ментаторов стиховых невнятиц, но ис-кусство справедливо-автономное. В со

-ветскую прозу сейчас лучшие вклады несут поэты».

Во 2-й книге в основном стихи. Они расположены по периодам: 1906-1915, 1916-1921, 1921-1925, 1930-1937. Сюда же включена проза, не вошедшая в 1-ю книгу, а также последние письма поэта 1937-38 годов. Составление сборника, предисловие и комментарий того же Павла Нерлера.

Собрание сочинений (М.: Арт-Бизнес-Центр, 1992-94) изначально было заяв-лено как четырёхтомное издание, но прислали только три тома. Кажется, на последний том средств не хватило, и вышел он в конце концов или нет – мне не известно.

Расположение стихов, переводов и прозы в строго хронологическом по-рядке. В 1 томе – произведения 10-х годов, во 2-ом – 20-х, в 3-ем – 30-х го-дов. 4-й том должен был включать письма и другой биографический ма-териал. 

Что ещё ценно в этом издании – обшир-ные приложения (другие редакции и пр.), подробные комментарии, очень много фотоиллюстраций (больше, чем обычно бывает в ЖЗЛ), а кроме того, каждый том предваряют воспоминания о поэте: в 1-м – А. Ахматова «Листки из дневника», во 2-м – «Вторая книга» На-дежды Яковлевны, в 3-м – Семён Лип-кин «Угль, пылающий огнём».

То есть – да, Мандельштама много не бывает.