МИХАИЛ БУЛГАКОВ В МОСКВЕ

«Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриар-ших прудах, появились два гражда-нина». 

В конце сентября 1921 года, после тя-жёлых потрясений и скитаний, Михаил Булгаков "приехал без денег, без вещей в Москву, чтобы остаться в ней навсег-да".

Дом N24 на Пречистенке – настоящий литературный памятник, ставший прототипом "калабуховского дома" из повести "Собачье сердце". Булгаков впервые остановился здесь, приехав в Москву. Здесь жил его дядя Николай Михайлович Покровский – известный в Москве врач-гинеколог, приютивший Булгакова и его жену на неделю.

Москва Булгакову и мать, и мачеха. Она для него как Петербург для Достоев-ского. После Киева, самого прекрасно-го, как сам Булгаков не раз говорил, го-рода на свете, Москва для него – вто-рой дом, то холодный, то согревающий, пожизненное пристанище и смертная постель.

Легендарный дом N9 по Мансуровскому переулку. Булгаков рассказал о нём в "Мастере и Маргарите": "Маленькие оконца над самым тротуарчиком, ведущим от калитки. Напротив, в четырёх шагах, под забором, сирень, липа и клён..."

Патриаршие пруды. Здесь начинается действие романа "Мастер и Маргарита".

В Москве его успехи и признание. И в Москве же – его неудачи и полузабве- ние. Здесь триумфально, чуть не в ты-сячный раз вздымают занавес «Дни Турбиных» и здесь же снимаются со сцены уже опробованные спектакли...

В "нехорошей квартире" N50 в доме N10 на Большой Садовой писатель жил со своей первой женой Татьяной Лаппа. Здесь он писал "Белую гвардию" и мечтал о переезде.

Булгаков не был москвичом по рожде-нию, но стал одним из самых «москов-ских» писателей. Образы Москвы 1920-1930-х годов навсегда остались в худо-жественных и публицистических произ-ведениях, дневниках, письмах и в вос-поминаниях современников, тех, кто был рядом с ним.

«ОПЫТЫ В СТИХАХ И ПРОЗЕ »

В 1817 году в Петербурге вышел в свет двухтомный сборник Константина Ба-тюшкова «Опыты в стихах и прозе». Это было единственное прижизненное из-дание произведений поэта. Оно имело успех у читателей и стало пиком твор-ческой активности автора.

Лучшей статьёй на «Опыты...» считает-ся рецензия С.С.Уварова, напечатанная тогда в одной из петербургских газет. Эта рецензия, тонкая и глубокая, осно-вана на сравнении Батюшкова с Жуков-ским, которых рецензент считает кори-феями новой поэтической школы: 

«Жуковский более красноречив и уст-ремлён ввысь, Батюшков же изыскан-нее и законченнее; один смелее, другой не оставляет ничего на волю случая; первый – поэт Севера, второй – поэт Юга...»

Батюшкову рецензия вряд ли понрави-лась. Он не мог считать себя достой-ным сравнения с Жуковским, которого всегда ставил в ряд своих учителей и у которого всегда учился. Видимо, он не принял эту высокую похвалу всерьёз, а посчитал её актом любезности.И также любезно ответил Уварову надписью на экземпляре «Опытов...»:

Тебе легко: ты награждён,

Благословен, взлелеян Фебом;

Под сумрачным родился небом,

Но будто в Аттике рождён.

А в наши дни Н.Н.Зубков изданию Ба-тюшкова посвятил свой очерк «Опыты на пути к славе», который вошёл в за-мечательную книгу из серии «Судьбы книг» – «Свой подвиг свершив» (М., 1987). Два других очерка посвящены Г.Р.Державину и В.А.Жуковскому. 

Кроме основных текстов издание снаб-жено примечаниями, списком литера-туры и архивных источников, а также очень ценным хронологическим разде-лом о жизни, творчестве, издании и изучении литературного наследия трёх поэтов. Раздел охватывает период с 1743 (год рождения Державина) по 1987 год (год издания сборника с очер-ками о трёх поэтах), то есть 244 года!

Стихотворение «Надежда», которым открывается том Батюшкова «Опыты в стихах...», написано в 1815 году, его автору в то время 28 лет, за плечами у него участие в несколь- ких военных кампаниях против наполеоно- вской армии, смерть друга, затянувшийся разлад с отцом, промедление с переводом его в гвардию...

Константин Батюшков. Надежда

Мой дух! доверенность к творцу!

Мужайся; будь в терпеньи камень.

Не он ли к лучшему концу

Меня провёл сквозь бранный пламень?

На поле смерти чья рука

Меня таинственно спасала

И жадный крови меч врага,

И град свинцовый отражала?

Кто, кто мне силу дал сносить

Труды, и глад, и непогоду,–

И силу – в бедстве сохранить

Души возвышенной свободу?

Кто вёл меня от юных дней

К добру стезёю потаённой

И в буре пламенных страстей

Мой был вожатый неизменной?

Он! Он! Его всё дар благой!

Он есть источник чувств высоких,

Любви к изящному прямой

И мыслей чистых и глубоких!

Всё дар его, и краше всех

Даров – надежда лучшей жизни!

Когда ж узрю спокойный брег,

Страну желанную отчизны?

Когда струёй небесных благ

Я утолю любви желанье,

Земную ризу брошу в прах

И обновлю существованье?

1815

«КТО ПЕРВЫМ МОРЕ К НАМ В ПОЭЗИЮ ПРИВЁЛ...»

Александр Кушнер      

***                  

                                 «Под говором валов»

                                               К. Батюшков. 

Кто первым море 

к нам в поэзию привёл 

И строки увлажнил 

туманом и волнами? 

Я вижу, как его внимательно прочёл 

Курчавый ученик 

с блестящими глазами 

И перенял любовь к шершавым берегам 

Полуденной Земли и мокрой парусине,

И мраморным богам, 

И пламенным лучам, – 

на тёмной половине.

 

На тёмной, ледяной, 

с соломой на снегу, 

С визжащими во тьме 

сосновыми санями... 

А снился хоровод на ласковом лугу,

Усыпанном цветами, 

И берег, где шуршит одышливый Эол,

Где пасмурные тени

Склоняются к волне, 

рукой поджав подол, 

Другою – шелестя 

в курчавящейся пене.

И в ритмике совпав, 

поскольку моря шум 

Подсказывает строй, 

и паузы, и пенье,

Кто более угрюм? –

Теперь не различить, – 

вдохнули упоенье,

И негу, и весну, и горький аромат,

И младший возмужал, 

а старший – задохнулся,

Как будто выпил яд 

Из борджиевых рук –

и к жизни не вернулся.

 

Но с нами – дивный звук, таинственный мотив.

Столетие спустя очнулась флейта эта!

Ведь тот, кто хвалит жизнь, 

всегда красноречив.

Бездомная хвала, трагическая мета.

Бессонное, шуми! Подкрадывайся, бей

В беспамятный висок горячею волною,

Приманивай, синей, 

Как призрак дорогой 

под снежной пеленою.

ИОСИФ БРОДСКИЙ В СЕРИИ "ЖЗЛ"

Литературная биография Иосифа Брод-ского написана его другом, известным поэтом и филологом Львом Лосевым (Лифшицем). В 60-70-е годы Лосев за-ведовал отделом в ленинградском пио-нерском журнале "Костёр" и был пер-вым, кто напечатал стихи Бродского. Это была "Баллада о маленьком букси-ре". Бродский высоко ценил вкус, ум и талант Лосева, человека блистательно умного и ироничного, в том числе к самому себе.

«Бродский был гением, то есть от при-роды человеком очень крупного масш-таба; даже когда писал сугубо лиричес-кое стихотворение, оно приобретало у него космический размах просто в силу масштаба его личности», — говорил Лосев в одном из своих интервью. И при этом прекрасно понимал и ощущал свой масштаб, находясь в присутствии гения.

Иосиф Бродский и Лев Лосев на вручении Нобелевской премии

«Полагаю, Лев Лосев написал свою книгу из чувства долга: чтобы не отдать облик ушедшего друга на волю пошлос-ти, в полное распоряжение лжи, — пи-сал в рецензии на книгу Самуил Лурье. — Поскольку вся надежда была только на него. На американского профессора и русского поэта. Почти брата Бродско-го по Музе, по судьбам».

Жизнь поэта Бродского складывалась драматически: на его долю выпали го-ды непризнания, ссылка, эмиграция и громкая всемирная слава. При этом русский поэт и американский гражда-нин всегда считал главным для себя творчество, стоящее вне государствен-ных границ. Автор биографии пишет ис- торию Поэта, а его жизнь – это фон, на котором даётся картина становления Поэта. При этом подробно освещая жизненный путь Бродского, много вни-мания уделяется анализу его произве-дений, его мировоззрению и полити-ческим взглядам.

Иосиф Бродский

***

                                             Л.В. Лосеву

Я всегда твердил, что судьба — игра. 

Что зачем нам рыба, раз есть икра. 

Что готический стиль 

победит как школа, 

 как способность торчать, 

избежав укола.  

Я сижу у окна. За окном осина. 

Я любил немногих. Однако — сильно.

1971

Лев Лосев. Один день Льва Владимировича

Перемещён из Северной и Новой 

Пальмиры и Голландии, живу 

здесь нелюдимо в Северной и Новой 

Америке и Англии. Жую 

из тостера изъятый хлеб изгнанья 

и ежеутренне взбираюсь по крутым 

ступеням белокаменного зданья, 

где пробавляюсь языком родным. 

Развешиваю уши. Каждый звук 

калечит мой язык или позорит. 

  

Когда состарюсь, я на старый юг 

уеду, если пенсия позволит. 

У моря над тарелкой макарон 

дней скоротать остаток по-латински, 

слезою увлажняя окоём, 

как Бродский, 

как, скорее, Баратынский. 

Когда последний покидал Марсель, 

как пар пыхтел и как пилась марсала, 

как провожала пылкая мамзель, 

как мысль плясала, как перо писало, 

как в стих вливался моря мерный шум, 

как в нём синела дальняя дорога, 

как не входило в восхищённый ум, 

как оставалось жить уже немного… 

  

Однако что зевать по сторонам. 

Передо мною сочинений горка. 

«Тургенев любит написать роман 

Отцы с Ребёнками». 

Отлично, Джо, пятёрка! 

Тургенев любит поглядеть в окно. 

Увидеть нив зелёное рядно. 

Рысистый бег лошадки тонконогой. 

Горячей пыли плёнку над дорогой. 

Ездок устал, в кабак он завернёт. 

Не евши, опрокинет там косушку... 

И я в окно – а за окном Вермонт, 

соседний штат, закрытый на ремонт, 

на долгую весеннюю просушку. 

Среди покрытых влагою холмов 

каких не понапрятано домов, 

какую не увидишь там обитель: 

в одной укрылся нелюдимый дед, 

он в бороду толстовскую одет 

и в сталинский полувоенный китель. 

В другой живёт поближе к небесам 

кто, словеса плетя витиевато, 

с глубоким пониманьем описал 

лирическую жизнь дегенерата...

<...> Дверь за собой 

плотней прикрыть, дабы 

в дом не прокрались духи перекрёстков. 

В разношенные шлёпанцы стопы 

вставляй, поэт, 

пять скрюченных отростков. 

Ещё проверь цепочку на двери. 

Приветом обменяйся с Пенелопой. 

Вздохни. В глубины логова прошлёпай. 

И свет включи. И вздрогни. И замри:

... А это что ещё такое? 

  

А это – зеркало, такое стеклецо, 

чтоб увидать со щёткой за щекою 

судьбы перемещённое лицо. 

1981

М.Булгаков. Записные книжки

Ещё одно издание Михаила Булгакова, вышедшее в юбилейном году (М.: Роди-на, 2021). 

Кроме дневника писателя, красноречи-во озаглавленного им «Под пятой», в книгу включены документы, хранивши-еся в ОГПУ, его письма Сталину, Ягоде, М.Горькому, другим, а также  автобио-графические художественные произве-дения: «Записки юного врача», повести «Морфий» и «Записки на манжетах», несколько рассказов, очерк «Воспоми-нание...», фельетон «Киев-город»... Поч-ти все они относятся к 20-м годам про-шлого века.

В 1926 году органы ОГПУ изъяли у Бул-гакова дневник, но это не испугало пи-сателя, до последних лет он вёл записи о своей жизни и окружающей его мрач-ной действительности.

Как отмечает составитель сборника – главный специалист по творчеству Булгакова в России Б.В.Соколов, днев-ник писателя без искажений и крайне откровенно передаёт факты, а проза, даже автобиографическая, отражает полёт писательской фантазии, и реаль-ные факты из жизни Булгакова переме-шаны в ней с художественным вымыс-лом так, что порой их невозможно отде-лить друг от друга.

Но и дневник, и проза позволяют загля-нуть во внутренний мир писателя и по-нять, как создавались его знаменитые произведения.

Кроме того, обширные комментарии Соколова раскрывают творческую и издательскую историю произведений и отображённые в них реалии, некоторые из которых не понятны сегодняшнему читателю.

ИЗ МОЕЙ ПРАКТИКИ

В 96-м я общалась по e-mail с коллегой из американской школы в Хартфорде. 

Когда умер Бродский, это известие бы-ло воспринято очень болезненно, на-верно, ещё и потому, что он так и не приехал ни разу на родину в отличие от других писателей-эмигрантов. Потом там, за океаном, как-то долго (так, по крайней мере, мне здесь казалось) ре-шался вопрос, где поэт должен быть похоронен. И пока длилась эта неиз-вестность, оставалась еще надежда, что, возможно, всё решится в пользу Петербурга. Но и этому не суждено было случиться...

Я вспоминала место положения Харт-форда на карте и завидовала Барбаре: оттуда нет проблем съездить и попро-щаться с поэтом. Хотя бы у дома его постоять. И в очередном письме я на-писала ей, что недалеко от них, в Нью-Йорке, умер русский поэт, и спросила, как откликнулись на эту смерть мест-ные газеты. 

Не скажу, что мы часто обменивались посланиями, но на то письмо Барбара отреагировала моментально. «Марина, – написала она уже на следующий день, – я собрала вырезки из местных и центральных газет и журналов. Напи-ши адрес, куда их можно отправить...».

У книжной выставки "Ниоткуда с любовью"

...Ровно через год мы проводили в шко-ле вечер памяти И.А.Бродского «Поэты всегда возвращаются». Присланные Барбарой материалы дети вызвались перевести с английского. Все вырезки и ксерокопии журнальных статей были потом представлены на выставке «Ниоткуда с любовью».

М.БУЛГАКОВ В ЛЕБЕДЯНИ

Уездный город Лебедянь

В конце жизни одна поездка выдалась для Булгакова особенно счастливой – в донскую Лебедянь. Летом 1938 года сначала Елена Сергеевна туда поехала и всё наилучшим образом там устроила

Дом с мемориальной доской в честь писателя

Так что по прибытии Михаила Афана-сьевича были приготовлены и комната со свечами и старыми журналами, и лодка. В дневнике Елены Сергеевны есть запись: «На третий день М.А. стал при свечах писать "Дон Кихота" и вчер-не – за месяц – закончил пьесу».

В маленьком домике в два окна Булга-ков писал при свечах пьесу "Дон-Кихот"

Тот летний месяц был целительным и счастливым для Булгакова, вдалеке от Москвы, в тишине и в мире. Рядом про-текал Дон и наводил на мысли о стари-не, древности и вечности. По вечерам Булгаковы спускались к берегу. Сюда доносились запахи близких садов и полей – яблочные, полынные... 

В ХХ веке уездный город Лебедянь, зна-менитый конскими ярмарками, дышал историей. В этом благословенном краю в разное время жили и бывали Турге-нев, Хомяков, Бунин, Пришвин. Не мог не думать Булгаков ещё об одном писа-теле – его друге Е.Замятине, который поощрял его в начале творчества. Род-ственная душа, собрат по перу покинул страну. Дом, в котором родился Замя-тин, находился в двух шагах от того ме-ста, где жил Булгаков.

Но памятную доску повесили на соседний дом, более респектабельный

Высокое, поэтичное впечатление от Ле-бедяни Булгаков сохранил до послед-них дней. Вернувшись в Москву, он пи-сал жене: «Вспомнил я Дон, песчаное дно!». И далее: «Я с глубокой нежно-стью вспоминаю, как ты охраняла мой покой в Лебедяни».