«ДЕТСТВО В СОЛНЕЧНОЙ ПЫЛИ»

«Мальчик был особенный. Из тех маль-чиков, что шалят-шалят, вдруг притих-нут и задумаются... И такое напридума-ют, что и выговора серьёзного сделать нельзя, – начнёшь выговаривать, да сам и рассмеёшься»...

Эти строчки Саша Чёрный, написал сам о себе. Он родился в Одессе в много-детной семье провизора Гликберга. В этой семье был ещё один Саша – блон-дин, а потому – Белый. А будущий поэт родился брюнетом. Первое стихотворе-ние — сатира «Чепуха» под псевдони-мом «Саша Чёрный» было напечатано в Петербурге в журнале «Зритель» в 1905 году:

...Взял Линевич в плен спьяна

Три полка с обозом...

Умножается казна

Вывозом и ввозом.

Витте родиной живёт

И себя не любит.

Вся страна с надеждой ждёт,

Кто её погубит...

Разорвался апельсин

У Дворцова моста...

Где высокий гражданин

Маленького роста?..

Высшей милостью труха

Хочет общей драки...

Всё на свете – чепуха,

Остальное – враки...

Журнал в результате закрыли. Саша Чёрный попал в число неблагонадёж-ных, а произведения его были запреще-ны цензурой.

В 1906 году поэт уехал в Германию, где продолжил образование в Гейдельберг-ском университете.

Когда Саша Чёрный вернулся в Петер-бург в 1908 году, он стал сотрудничать в юмористическом журнале "Сатирикон", в котором собралась замечательная команда талантливых острословов: Аркадий Аверченко, Надежда Тэффи, Осип Перельман. 

Редакция журнала располагалась на Невском проспекте, дом 9, но писатели любили проводить «планёрки» в ресто-ранах, где шумно обсуждали очередной номер. Журнал выходил каждую неде-лю по субботам. 

«Получив свежий номер журнала, чита-тель прежде всего искал в нём стихов Саши Чёрного. Не было такой курсист-ки, такого студента, такого врача, адво-ката, учителя, инженера, которые не знали бы их наизусть», – так свидетель-ствовал Корней Чуковский.

Революцию поэт не принял, как и мно-гие его коллеги по «Сатирикону», кото-рые так радовались падению царского режима. В 1920 году Саша Чёрный эми-грировал и познал всю тяжесть изгна-ния. Жил в Литве, Берлине, Риме. В 1924 году окончательно перебрался во Францию. Очень тосковал по родине. Писал о ней с большой буквы:

***

Прокуроров было слишком много!

Кто грехов Твоих не осуждал?..

А теперь, когда темна дорога,

И гудит-ревёт девятый вал,

О Тебе, волнуясь, вспоминаем, –

Это всё, что здесь мы сберегли...

И встаёт былое светлым раем,

Словно детство в солнечной пыли...

1920

ГРАФОМАНЫ

А. Синявский. Графоманы 

(Из рассказов о моей жизни)

(отрывок)

<...>

Хорошо было классикам XIX столетия. Они жили в тихих усадьбах, имели по-стоянный доход и, посиживая на стек-лянной веранде, промеж балов и дуэ-лей, писали свои романы, которые не-медленно публиковались во всех угол-ках земного шара. Они от самого рож-дения знали иностранный язык, обуча-лись в лицеях различным литератур-ным приёмам и стилям, путешество-вали за границу, где пополняли свои мозги свежим материалом, а детей, детей они сдавали на попечение гувер- нантки и жён отсылали на танцы или к портнихе или запирали в деревне.

А тут попробуй – возбуди вдохновение, когда организм просит есть, а голова забита мыслью, как попасть в необхо-димую точку, как пробиться сквозь пре-грады, возведённые на твоём пути про-ходимцами-графоманами, которые во-шли в литературу тёмным путём и заму-ровали собою все ходы и выходы. Где взять трёхразовое питание? А ещё – за газ, за электричество и прохудились подмётки, и рассчитаться с машинист--кой за двести страниц машинописного текста, по рублю за страницу...

О, мизерность существования!..

Гляжу на себя и удивляюсь. Неужели этот гениальный мозг, это пылкое, неу-кротимое сердце воспитались на тух-лых котлетках? Я не преувеличиваю: тухлые котлетки и ничего больше за целую жизнь. И нет никакой стеклян-ной веранды, нет элементарного пись-менного стола для написания хотя бы вот этой фразы, и пока пишу её, над моим склонённым затылком с верх-него этажа дудит на трубе трубач, ре-   петирующий одну и ту же пустую мело-дию по пяти часов кряду, без перерыва.

Когда писался роман "В поисках радо-сти", я затыкал уши ватой и обматывал-ся вокруг полотенцем, я прикрывал гла-за ладонью и работал вслепую, чтобы не видеть удручающие следы на стене – следы клопов и маслянистые пятна и, напрягая силу воли, абстрагировался от кухонного запаха и от трубных зву-ков, проникавших в моё сознание сквозь вату и сквозь полотенце. Сравнивайте после этого меня с Львом Толстым, сравнивайте с Иваном Тургеневым! <...>

1960

ЭССЕ О «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКЕ»

"Путешествие на Чёрную речку" — эссе 

о "Капитанской дочке". Это не литера-туроведческая статья, а именно белле-тристика, литература о литературе. 

В первом своём лагерном опыте "Про-гулки с Пушкиным" Синявский создал жанр литературоведческой книжки как произведения беллетристического, не скованного академическими канонами литературного эссе, чем обогатил и ожи -вил нашу литературу. 

В "Путешествии на Чёрную речку" Синя-вский продолжает свои прогулки с Пушкиным.Он использует тот же стиль: куража, потехи. В анализе Синявского "Капитанская дочка" предстаёт не пове-стью о народном бунте, а анекдотом с авантюрным повествованием. 

"И впрямь, разве не анекдот предло-женная нам диковинная история про то, как боевой офицер при всех регали-ях совместно с огнеопасной невестой выпутался из сетей пугачёвщины, ни разу не погрешив против долга и сове-сти?" 

Именно после "Прогулок" этот жанр по-лучил признание, и в этом есть основ-ная заслуга автора. 

Эссе "Путешествие на Чёрную речку" лишь подтверждает высокий класс соз-дателя этого нового типа литературно-го высказывания.

ПИСАТЕЛЬ, ЛИТЕРАТУРОВЕД, КРИТИК: АНДРЕЙ ДОНАТОВИЧ СИНЯВСКИЙ

Андрей Донатович Синявский (1925-1997) закончил филфак МГУ, затем ас-пирантуру. Тема его кандидатской дис-сертации была посвящена роману Горь-кого "Жизнь Клима Самгина". Работал в ИМЛ. Преподавал в МГУ и Школе-сту-дии МХАТ. Был ведущим литературным критиком в журнале "Новый мир" Твар-довского. Писал о творчестве Пастер-нака, Бабеля, Ахматовой, М.Горького.

Помимо литературоведческих работ Андрей Синявский с середины 50-х го-дов писал художественную прозу. Но так как из-за цензуры её нельзя было публиковать в СССР, автор передавал свои тексты за границу и публиковал под псевдонимом Абрам Терц.

Осенью 1965 года Андрей Синявский вместе с Юлием Даниэлем был аресто-ван. Их обвинили в антисоветской про-паганде и осудили на семь лет колонии. Писатели не признали свою вину.

В колонии Синявский работал грузчи-ком. Он писал: «…ни на шарашке, ни ла-герным придурком, ни бригадиром я никогда не был. На моём деле, от КГБ, из Москвы, было начертано: „использо-вать только на физически тяжёлых работах“, что и было исполнено».

В июне 1971 года Андрей Синявский был освобождён досрочно. В 1973 году уехал во Францию. Был профессором русской литературы в Сорбонне.

В эмиграции Андрей Синявский напи-сал «Опавшие листья В. В. Розанова», автобиографический роман «Спокой-ной ночи», «Иван-дурак». А с 1978 года с женой Марией Васильевной Розано-вой издавал журнал «Синтаксис».

17 октября 1991 года в «Известиях» по-явилось сообщение о пересмотре дела и реабилитации Синявского и Даниэля за отсутствием в их действиях состава преступления.

Умер писатель 25 февраля 1997 года.

Похоронен под Парижем. Отпевал его московский священник. На похороны приезжали друзья из Москвы.

ПРОГУЛКИ С ПУШКИНЫМ

"Пустота – содержимое Пушкина. Без неё он был бы не полон, его бы не бы-ло, как не бывает огня без воздуха, вдо-ха без выдоха...

Пушкин был достаточно пуст, чтобы ви-деть вещи как есть, не навязывая себя в произвольные фантазёры, но полнясь ими до краёв и реагируя почти механи-чески... – благосклонно и равнодушно..

Любя всех, он никого не любил, и "нико-го" давало свободу кивать налево и на-право – что ни кивок, то клятва в вер-ности, упоительное свидание..."

(Абрам Терц. Прогулки с Пушкиным)

Это была единственная книга, которую я знала у Синявского. И знала-то, наве-рно, благодаря скандалам, сопровож-давшим её появление сначала на Запа-де, а после перестройки и у нас, в Рос-сии. Пушкин в ней представлен совер-шенно под другим углом зрения: обыч-ный человек со своими комплексами и проблемами, без "хрестоматийного глянца". Можно, оказывается, и так писать. И такой подход тоже способен пробудить в читателе живой интерес к Пушкину – человеку и поэту, а также раскрыть известную формулу Алексан-дра Блока "весёлое имя Пушкин".

Интересна история создания этих запи-сок, о которой рассказала жена писате-ля Мария Васильевна Розанова. Извес-тно, что Синявский писал их уже будучи осуждённым, в Дубровлаге в 1966-68 годах.

Но история началась гораздо раньше. В 11 лет, призналась Мария Розанова, она совершила дурной поступок: "я ук-рала книгу в школьной библиотеке". Это был Вересаев, "Пушкин в жизни", книга, ставшая для неё на всю оставшу-юся жизнь настольной. А потом все де-сять лет, которые они прожили с Синяв-ским до его ареста, она просила мужа прочитать Вересаева. А у Синявского были разные обстоятельства и всё бы-ло недосуг. "Так и ушёл в тюрьму...", – говорит Розанова.

Мария Розанова и Андрей Синявский 

«И вот последний день процесса по де-лу Синявского-Даниэля. Суд удалился на совещание. Четыре часа мы ждём приговора. Осуждённых уводят. Я бесе-дую с адвокатом. "Знаете, чем занима-ется ваш муж в ожидании приговора?" – "Может, апелляцию сочиняет?" – "Нет, он пишет о Пушкине, заметки о Пушки-не".

Господи, какое удивительное счастье: четыре дня человека мешали с дерь-мом, выливая на его голову и что пре-датель светлых коммунистических иде-алов, и что враг русского народа, и ма-терей оскорбил, и Чехова с Фадеевым тоже закопал – одним словом – семь лет лагерей и пять ссылки потребовал прокурор за всю эту русофобию, а наш проходимец сидит себе, покуривает, ру-ки в брюки, и о Пушкине что-то сочиня-ет... нет, я очень выгодно вышла замуж – за таким не соскучишься».

(Мария Розанова. 

К истории и географии этой книги)

Из лагеря по закону можно было в ме-сяц отправлять по два письма, но зато неограниченного объёма. И Розанова в течение двух лет стала получать в пись-мах размышления о Пушкине – страни-цы будущей книги. Она перепечатала их, и машинопись сразу отправилась за границу.

В своём последнем слове на суде Синя-вский отстаивал независимость худож-ника от государственных установок, требований и регламентаций, неподсуд-ность искусства от воли государства и общества, которые давят на художника и заставляют его быть таким, каким он быть не хочет и не может.

"Прогулки с Пушкиным" Андрея Синяв-ского стали в этом смысле продолже-нием последнего слова на суде. Так это увидела Мария Васильевна Розанова.

«ГОРЕ ОДНОМУ, КОГДА УПАДЁТ...» (ИЗ РАССКАЗОВ О ТАТЬЯНЕ ФЁДОРОВНЕ)

Татьяна Фёдоровна как-то призналась, что не является большой поклонницей творчества Марины Цветаевой. В поэ-зии у неё были совсем другие пристра-стия и приоритеты. Это обстоятельство не мешало, однако, ей участвовать в Цветаевских научных конференциях. И не удивительно. Татьяна Фёдоровна бы-ла увлечённым и очень разносторон-ним человеком. Её интересы не ограни-чивались только профессиональными рамками. Она была глубоким и вдумчи- вым читателем, страстным коллекцио-нером, до последних лет заядлым путе- шественником... 

И интерес к Цветаевой, наверно, боль-ше объяснялся извечной её любозна-тельностью и желанием до всего самой докопаться. Кроме того, Татьяна Фёдо-ровна жила в Королёве, в котором, как известно, расположен Болшевский му-зей, здесь Цветаева с семьёй провела после эмиграции чуть меньше полуго-да, очень страшное для семьи время. Это не могло пройти незамеченным для Татьяны Фёдоровны, на такое со-седство она обязательно отзывалась.

А ещё она достаточно тесно дружила с Надеждой Валеевой, в то время препо-давателем Елабужского пединститута, которая вместе с мужем Наилем Валее-вым была одним из организаторов Ме-ждународных Цветаевских чтений в Елабуге. Их связывало ещё и то, что первая специальность Надежды Генна-дьевны – тоже библиотечная. Мы учи-лись в Елабуге в одно время, с разни-цей в один год. Много лет спустя она напишет книгу об истории библиотеч-ного образования в Елабуге и библио-течном отделении городского культпро-светучилища и подарит её Татьяне Фё-доровне.

Н.Г. Валеева, зная о разносторонности Татьяны Фёдоровны, её прекрасных ораторских качествах и безотказности, и предлагала ей тогда участие в Чте-ниях.

В августе 2006 года по приглашению Н.Г. Валеевой Татьяна Фёдоровна пла-вала на Цветаевском теплоходе, кото-рый повторял последний маршрут Ма-рины Ивановны, отправившейся в авгу-сте 1941 года с сыном Георгием в эва-куацию из Москвы в Елабугу по Волге-Каме. Пассажиры теплохода не просто плавали, повторяя известный марш- рут, и посещали встречавшиеся на пути города. На борту теплохода проходили очередные научные Чтения, которые регулярно проводят московский Дом М.Цветаевой и Елабужский музей-запо-ведник, то есть все восемь дней плава-ния проходили выступления известных цветаеведов страны и зарубежья,здесь были представлены все или почти все имеющиеся в стране цветаевские му-зеи, среди участников были также поэ-ты, писатели, литературоведы, препода-ватели вузов... И Татьяна Фёдоровна была здесь среди докладчиков. О том, что мы с ней плавали тогда на одном теплоходе, выяснилось только через семь лет, в Дагестане, уже при близком знакомстве.

А на днях на цветаевской полке я обна-ружила сборник материалов IV Между-народных Цветаевских чтений «Марина Цветаева в контексте культуры Сереб-ряного века» (Елабуга, 2008) и имя Та-тьяны Фёдоровны среди его авторов. В сборнике опубликована её статья «Со-ционика: на пути к разгадке феномена Марины Цветаевой».

Соционика – относительно молодая на-ука, которая может служить ключом к познанию сути личности.С её помощью Татьяна Фёдоровна пыталась ответить на два вопроса: 1) к какому социотипу принадлежала Цветаева, и ответ на этот вопрос помогал выяснить, 2) с кем поэт могла бы составить дуальную па-ру, чтобы исключить добровольный уход из жизни. И, используя возможно-сти соционики, наш профессор предпо-ложила с большой долей вероятности, что по социотипу М.Цветаева – этико-интуитивный экстраверт. А положите-льное, целительное воздействие на неё могли оказать, будь они в Елабуге, ря-дом с Мариной, самые близкие для неё люди – её дочь Ариадна Эфрон и млад-шая сестра Анастасия. А ещё совсем молодая в то время почитательница М.Цветаевой – Лидия Либединская, впоследствии известный писатель, ко-торая до конца жизни утверждала, что, если бы в то злополучное время была рядом с Мариной, трагедия бы не прои-зошла. И я вот, например, очень даже Либединской верю. 

Конечно, это всё гипотезы, но они под-тверждаются косвенно словами из «Книги Экклезиаста», которыми и за-вершает своё выступление Татьяна Фёдоровна. Эти слова звучат так:

«ГОРЕ ОДНОМУ, КОГДА УПАДЁТ, А ДРУГОГО НЕТ, КОТОРЫЙ ПОДНЯЛ БЫ ЕГО».

И сразу вспомнился уход самой Татьяны Фёдоровны. Как будто предрекла...

ВОСТОЧНЫЕ МОТИВЫ В ЛИРИКЕ ЕСЕНИНА

Сергей Есенин, самый, может быть, рус-ский поэт, испытывал огромный инте-рес к Востоку, который привлекал его загадочностью, богатой южной приро-дой, строем духовной жизни, которая так проникновенно и глубоко выражена в поэзии восточных лириков.

В 1920-21 годах поэт совершил поездку в Среднюю Азию, жил в Ташкенте, был в Бухаре и Самарканде. Есенин неодно-кратно выезжал на Кавказ и настойчи-во стремился попасть в Персию, кото-рая сделалась для него Меккой класси-ческой лирики. Поклониться её моги- лам стало целью жизни поэта. Он хотел подышать воздухом Шираза. Он был уверен, что произойдёт чудо и его душа отзовётся на всё увиденное и услышан-ное в «стране роз». В Персии, увы, поэт так и не побывал.

Но уже тогда Есенин знал и испытал на себе очарование персидской лирики. В начале ХХ века классическая поэзия средневековой Персии получила расп-ространение в Европе и в России. Дос-тоянием человечества стало творчест-3во Рудаки, Фирдоуси, Хайяма, Низами, Саади, Хафиза и других.

Есенин понимал, что приобщение к богатствам национальных литератур может открыть русскому поэту боль-шие творческие возможности. Не слу-чайно его обращение к Кавказу: 

"Ты научи мой русский стих 

Кизиловым струиться соком".

(Стихотворение "На Кавказе")

К своему Востоку Есенин шёл испод-воль и сознательно в течение несколь-ких лет. Он был глубоко убеждён: древ-невосточная классическая литература – необходимая для совершенствования поэтического мастерства учёба. «Я еду учиться, – писал он. – Я хочу проехать даже в Шираз".

Результатом поездок в Закавказье (Ба-ку, Тбилиси, Батуми) стал цикл стихов «Персидские мотивы», созданный в 1924-1925 годах. "Никогда я не был на Босфоре...", "Я спросил сегодня у меня-лы...", "Шаганэ ты моя, Шаганэ!..", "Свет вечерний шафранного края...", "Глупое сердце, не бейся..." и ещё десять шедев-ров составили этот цикл, который Есе-нин захотел выпустить отдельной книжкой.

Волнение, которое обычно испытыва-ешь при знакомстве с есенинской поэ--зией, при чтении персидского цикла достигает кульминации. Интонации этих стихов замечательны чистотой содержания и совершенством форм. А восточная мозаика создает иллюзию Персии. 

***

Золото холодное луны,

Запах олеандра и левкоя.

Хорошо бродить среди покоя

Голубой и ласковой страны.

Далеко-далече там Багдад,

Где жила и пела Шахразада.

Но теперь ей ничего не надо.

Отзвенел давно звеневший сад.

Призраки далекие земли

Поросли кладбищенской травою.

Ты же, путник, мёртвым не внемли,

Не склоняйся к плитам головою.

Оглянись, как хорошо кругом:

Губы к розам так и тянет, тянет.

Помирись лишь в сердце со врагом —

И тебя блаженством ошафранит.

Жить — так жить, 

любить — так уж влюбляться.

В лунном золоте целуйся и гуляй,

Если ж хочешь мёртвым поклоняться,

То живых тем сном не отравляй.

Это пела даже Шахразада, — 

Так вторично скажет листьев медь.

Тех, которым ничего не надо,

Только можно в мире пожалеть.

1925