Пушкин ушел...

Пушкин ушел...
Артлавочка у места дуэли

понедельник, 24 октября 2022 г.

«И ОСЕНЬ ТИХОЮ ВДОВОЙ...»

Иван Алексеевич Бунин. 1891

Летом 1881 года Алексей Николаевич Бунин привёз младшего сына Ивана в Елец для поступления в местную гим-назию. Иван был определён в первый класс и проучился здесь до зимы 1886 года, когда приехал домой на рождест-венские каникулы и возвращаться в гимназию уже не захотел.

С этого времени домашним учителем Ивана стал его старший брат Юлий, ко-торый уже окончил два факультета Московского университета, отсидел в тюрьме по политическим мотивам и на три года был выслан домой. Под руко-водством Юлия будущий писатель пол-ностью освоил программу гимназии, а позднее и университета. Иван Алексее-вич писал о брате: 

"Он прошёл со мной весь гимназичес-кий курс, занимался со мной языками, читал мне начатки психологии, филосо-фии, общественных и естественных на-ук; кроме того, мы без конца вели с ним разговоры о литературе". 

Из истории представленной здесь фо-тографии молодого Бунина: в 1891 году началось переписывание векселей. И родители раздобыли деньги, которые нужно было срочно внести в Орловский дворянский банк в счёт процентов. От-правили Ивана. Но вместо банка на эти деньги юноша купил себе дворянскую фуражку, бурку, синюю поддёвку и тут же в обновах сфотографировался.

Бедность заставила Бунина в девятнад-цать лет покинуть родовое гнездо, по словам матери, «с одним крестом на груди».Бунин начал сотрудничать с «Ор-ловским вестником». В Орле вышла первая книга его стихов, но кроме разо-чарования она ничего не принесла. Бу-нин тогда говорил о себе: «Кажется, не было писателя, который так убого начи-нал, как я!»

Признание пришло к поэту после выхо-да поэтического сборника «Листопад». В 1903 году Иван Бунин за этот сборник и перевод "Песни о Гайавате" Лонгфел-ло был удостоен Пушкинской премии.

Иван Бунин. Листопад 🍁
Лес, точно терем расписной,
Лиловый, золотой, багряный,
Весёлой, пёстрою стеной
Стоит над светлою поляной.
Берёзы жёлтою резьбой
Блестят в лазури голубой,
Как вышки, ёлочки темнеют,
А между клёнами синеют
То там, то здесь в листве сквозной
Просветы в небо, что оконца.

Лес пахнет дубом и сосной,
За лето высох он от солнца,
И Осень тихою вдовой
Вступает в пёстрый терем свой.
Сегодня на пустой поляне,
Среди широкого двора,
Воздушной паутины ткани
Блестят, как сеть из серебра.
Сегодня целый день играет
В дворе последний мотылёк
И, точно белый лепесток,
На паутине замирает,
Пригретый солнечным теплом;

Сегодня так светло кругом,
Такое мёртвое молчанье
В лесу и в синей вышине,
Что можно в этой тишине
Расслышать листика шуршанье.
Лес, точно терем расписной,
Лиловый, золотой, багряный,
Стоит над солнечной поляной,
Заворожённый тишиной;

Заквохчет дрозд, перелетая
Среди подседа, где густая
Листва янтарный отблеск льёт;
Играя, в небе промелькнёт
Скворцов рассыпанная стая —
И снова всё кругом замрёт.
Последние мгновенья счастья!
Уж знает Осень, что такой
Глубокий и немой покой —
Предвестник долгого ненастья...
1900

воскресенье, 23 октября 2022 г.

ГОСТЕВОЙ ПОСТ ОТ ДМИТРИЯ БЫКОВА К ГОДОВЩИНЕ РОЖДЕНИЯ ДЖАННИ РОДАРИ

Дмитрий Быков:

«Мы очень любим всё итальянское – и не только итальянскую кухню и кино. Прежде всего - великого Джанни Рода-ри и его книгу о мальчике-луковке Чиполлино.

Джанни Родари сыграл на самом неубиваемом детском инстинкте. Взрослого еще можно — и даже легко — уговорить, что мир устроен единствен-но возможным образом и что любые попытки его исправить только портят дело. Но ребенок, на глазах у которого травят бедняка, бежит вступаться.

Сказка Родари про Чиполлино была востребована советской пропагандой не только из-за своего благородного демократического пафоса, но ещё и потому, что героями её были хулиганы, обаятельные раздолбаи: советская власть не любила отличников. Если отличник, то наверняка ябеда, если чистюля — стопроцентный трус. 

«Приключения Чиполлино» - это клас-сическая схема, в которой учтены два главных фактора для России. 

Первое: противники власти находятся в абсолютном и вдобавок беспомощном меньшинстве. Второе: это хорошо, пото-му что власть все сделает сама.

Почему Чиполлино — мальчик-луковка? Лук сочетает в себе три главные приме-ты пролетария. Во-первых, он живёт в земле. Во-вторых, он восстаёт: из этого лука, сидящего в земле, прорывается зелёная 0 стрела. В-третьих, лук – это растение-мститель. Как мы знаем, лю-бой, кто дёрнет Чиполлино за волосы, начинает плакать.

Синьор Помидор — предатель среди овощей. Он, конечно, овощ, но он вы-глядит как фрукт. Это овощ, который пустили на верха. Потому что – и это очень принципиально – среди овощей наблюдается расслоение. Среди ово-щей есть коллаборационисты, и это одно из важных открытий Джанни Родари. Второе важное открытие — расслоение народа на борцов и стра-дальцев, на Кума Тыкву и Редиску».

Из лекции Дмитрия Быкова* «Чипол-лино и русское общественное движе-ние» в лектории «Прямая речь».
 
(*признан в РФ иноагентом)

суббота, 22 октября 2022 г.

ДРУГ ДЕТЕЙ – ДЖАННИ РОДАРИ


Сегодня отмечается вековой 💯 юби-лей Джанни Родари (1920-1980) – ита-льянского писателя-сказочника, лауре-ата премии Г.-Х.Андерсена (1970).

После войны, в 1948 году, Джанни Ро-дари работал в коммунистической газете "Унита", тогда же стал писать книги для детей. Был редактором еже-недельного детского журнала Pioniere со дня его основания. 

В начале 50-х были опубликованы пер-вые детские книжки Джанни Родари – сборник стихов и сказка "Приключения Чиполлино", ставшая сразу очень попу-лярной, в том числе и в СССР. 

В нашу страну итальянский писатель приезжал неоднократно. Здесь его сказки экранизировались, по ним сни-мали мультфильмы. На русский язык книги Родари переводили С.Я.Маршак, Яков Аким, И. Константинова.

Стишок про летнюю жару 
и городскую детвору

Приятно детям в зной горячий
Уехать за город на дачи,
Плескаться в море и в реке
И строить замки на песке.

А лучше — в утренней прохладе
Купаться в горном водопаде.
Но если вас отец и мать
Не могут за город послать,—

На каменной лестнице,
Жарко нагретой,
Вы загораете
Целое лето.

Или валяетесь
Летом на травке
На берегу
Водосточной канавки.

Если б меня президентом избрали,
Я бы велел, чтобы в каждом квартале
Каждого города всем напоказ
Вывешен был мой строжайший приказ:

1. Детям страны 
президентским декретом
Жить в городах 
запрещается летом.

2. Всех ребятишек 
на летнее жительство
Вывезти к морю. 
Заплатит правительство,

3. Этим декретом — 
 параграфом третьим —
Горы Альпийские 
дарятся детям.

Заключенье:
Кто не исполнит приказа, тому
Будет грозить заключенье в тюрьму!
(Перевод с итальянского С.Я.Маршака)

пятница, 21 октября 2022 г.

ПЕРВЫЙ РУССКИЙ НОБЕЛЕВСКИЙ ЛАУРЕАТ ПО ЛИТЕРАТУРЕ

#ИванБунин150

***
...Зачем и о чём говорить? 
Всю душу, с любовью, с мечтами, 
Всё сердце стараться раскрыть — 
И чем же? — одними словами! 

И хоть бы в словах-то людских 
Не так уж всё было избито! 
Значенья не сыщете в них, 
Значение их позабыто! 

Да и кому рассказать? 
При искреннем даже желаньи
Никто не сумеет понять 
Всю силу чужого страданья! 

В эти дни широко отмечается 150-лет-ний юбилей Ивана Алексеевича Бунина (1870-1953), последнего дореволюцион-ного русского писателя-классика – про-заика, поэта, переводчика и первого русского нобелевского лауреата (1933) по литературе.

Иван Алексеевич Бунин родился в Во-ронеже в обедневшей дворянской се-мье. Детство и юность провёл в дерев-не. Писать и печататься начал с 17-ти лет. Очень скоро на него обратила вни-мание критика. Трижды книги Бунина отмечались высшей наградой Россий-ской академии наук — премией имени Пушкина. 
И.А. Бунин не принадлежал ни к одной литературной школе, мало вращался в литературной среде, много жил в дере- вне, много путешествовал по России и за её пределами: в Италии, Турции, Гре-ции, Палестине, Египте, Алжире, Тунисе, в тропиках. 

Бунин отличался независимостью суж-дений и по меткому выражению Геор-  гия Адамовича «людей видел насквозь, безошибочно догадывался о том, что они предпочли бы скрыть».

"Популярность моя началась с того вре-мени, когда я напечатал свою «Дерев-ню». Это было начало целого ряда мо-их произведений, резко рисовавших русскую душу, её светлые и тёмные, часто трагические основы. В русской критике и среди русской интеллиген-ции, где, по причине незнания народа или политических соображений, народ почти всегда идеализировался, эти «беспощадные» произведения мои вы-звали страстные враждебные отклики. В эти годы я чувствовал, как с каждым днём крепнут мои литературные силы.

Но тут разразилась война, а затем ре-волюция. Я был не из тех, кто был ею застигнут врасплох, для кого её разме-ры и зверства были неожиданностью, но всё же действительность превзошла все мои ожидания: во что вскоре прев-ратилась русская революция, непоймёт никто, её не видевший. Зрелище это было сплошным ужасом для всякого, кто не утратил образа и подобия Божия, и из России, после захвата власти Ле-ниным, бежали сотни тысяч людей, имевших малейшую возможность бежать. 

Я покинул Москву 21 мая 1918 года, жил на юге России, переходившем из рук в руки белых и красных, и 26 янва-ря 1920 г., испив чашу несказанных ду-шевных страданий, эмигрировал спер-ва на Балканы, потом во Францию. Во Франции я жил первое время в Париже, с лета 1923 г. переселился в Примор-ские Альпы, возвращаясь в Париж только на некоторые зимние месяцы. 

В 1933 году получил Нобелевскую пре-мию. В эмиграции мною написано де-сять новых книг».
(Иван Бунин. «Автобиографические заметки»).

КНИГИ

Художник В.Д. Фалилеев. Саша Чёрный. 1915

Саша Чёрный. К н и г и
Есть бездонный ящик мира —
От Гомера вплоть до нас.
Чтоб узнать хотя б Шекспира,
Надо год для умных глаз.

Как осилить этот ящик?
Лишних книг он не хранит.
Но ведь мы сейчас читаем
Всех, кто будет позабыт.

Каждый день выходят книги:
Драмы, повести, стихи —
Напомаженные миги
Из житейской чепухи.

Урываем на одежде,
Расстаёмся с табаком
И любуемся на полке
Каждым новым корешком.

Пыль грязнит пуды бумаги.
Книги жмутся и растут.
Вот они, антропофаги
Человеческих минут!

Заполняют коридоры,
Спальни, сени, чердаки,
Подоконники, и стулья,
И столы, и сундуки.

Из двухсот нужна одна лишь —
Перероешь, не найдёшь,
И на полки грузно свалишь
Драгоценное и ложь.

Мирно тлеющая каша
Фраз, заглавий и имён:
Резонерство, смех и глупость,
Нудный случай, яркий стон.

Ах, от чтенья сих консервов
Горе нашим головам!
Не хватает бедных нервов,
И чутьё трещит по швам.

Переполненная память
Топит мысли в вихре слов…
Даже критики устали
Разбирать пуды узлов.

Всю читательскую лигу
Опросите: кто сейчас
Перечитывает книгу,
Как когда-то… много раз?

Перечтите, если сотни
Быстрой очереди ждут!
Написали — значит, надо.
Уважайте всякий труд!

Можно ль в тысячном гареме
Всех красавиц полюбить?
Нет, нельзя. Зато со всеми
Можно мило пошалить.

Кто «Онегина» сегодня
Прочитает наизусть?
Рукавишников торопит
«Том двадцатый». Смех и грусть!

Кто меня за эти строки
Митрофаном назовёт,
Понял соль их так глубоко
Как хотел бы… кашалот.

Нам легко… Что будет дальше?
Будут вместо городов
Неразрезанною массой
Мокнуть штабели томов.

ТОСКА ПО РОДИНЕ М.ЦВЕТАЕВОЙ И П.ВАЙЛЯ


Мнение писателя о писателе, поэта о поэте всегда особенно интересно. Хода-севич рассказал нам о Державине и Пушкине. Набоков – о творчестве Гого-ля, Достоевского и того же Ходасевича. М.Цветаева размышляла о Бальмонте, Андрее Белом, Пастернаке и Маяков-ском...

И всякий раз читатель сталкивается с какими-то неожиданными ракурсами, которые раскрывают неизвестные ему прежде стороны и того, кому посвяще-на книга, и самого автора. Литература такого рода обеспечивает личный взгляд на историю литературы и ценно-сти поэзии, которые не зависят от кано-нов литературоведческой науки. А в личной позиции и заинтересованности – главная прелесть этих работ.

Книга Петра Вайля «Стихи про меня» – это выстраивание событий своей жизни по тем русским стихам ХХ века, которые оказали на него влияние. Из стихов Цветаевой таковым оказалось «Тоска по родине...», написанное ею в эмиграции в мае 1934 года. П.Вайль, сам эмигрант с 1977 года, пишет о нём:

«Стихотворение в целом... – манифест самостояния. Мгновенно запоминаю-щиеся ёмкие и точные образы време-нем превращены в цитаты-формулы, что случается только с великими стиха-ми. Горькие и гордые слова, очень спо-/койные в своей беспросветности:

Мне совершенно всё равно –
Г д е совершенно одинокой
Быть...

Через несколько лет такой мотив во-всю зазвучал в литературе у Камю и Сартра, но через несколько лет. Этих писателей подтолкнула война, как прежде на религиозных экзистенциа-листов повлияла Первая мировая. Цветаевой не нужны были войны, что-бы препарировать одиночество, лако- нично и чётко провести чисто лабора-торный срез: без признаков, мет, дат – одна экзистенциальность, она же душа.

С учётом же всех трёх видов обстоя-тельств – места, времени и образа дей-ствия – в "Тоске по родине" доведена до крайнего предела традиционная для эмигрантской поэзии, прозы, публицис-тики тема: Россия в нас, Россию мы унесли с собой. 

В письмах Цветаевой этот известный тезис варьируется постоянно: "Если есть тоска по родине – то только по безмерности мест...", "Не Россией одной жив человек... Россия во мне, не я в России..." 

Елизавета Тараховская приводит её слова в разговоре о ностальгии: "Моя родина везде, где есть письменный стол, окно и дерево под этим окном". В 1925 году Цветаева, отвечая на анкету журнала "Моими путями": "Родина не есть условность территории, а непре-ложность памяти и крови". И дальше – уже конкретно о себе: "Лирикам же, эпикам и сказочникам, самой природой творчества своего дальнозоркий, луч-ше видеть Россию издалека – всю – от Князя Игоря до Ленина, – чем кипящей в сомнительном и слепящем котле нас-тоящего. Кроме того писателю там луч-ше, где ему меньше всего мешают пи-сать (дышать)"...».

НЕЗДЕШНИЕ ВЕЧЕРА


18 октября 1872 года в Ярославле ро-дился замечательный поэт, яркий представитель Серебряного века Михаил Алексеевич Кузмин.

1
Протянуло паутину
Золотое «бабье лето»,
И куда я взгляд ни кину, —
В жёлтый траур всё одето.
Песня летняя пропета,
Я снимаю мандолину
И спускаюсь с гор в долину
Где остатки бродят света,
Будто чувствуя кончину...
(Осенние озёра) 
           
                                ***
                                О, нездешние
                                Вечера!
                                Злато-вешняя
                                Зорь пора!
                                В бездорожьи
                                Звёзды Божьи,
                                Ах, утешнее,
                                Чем вчера.

                                Всё кончается,
                                Позабудь!
                                Уж качается
                                Сонно муть.

                                Ропот спора –
                                Скоро, скоро
                                Увенчается
                                Розой грудь,

                                Сладко просится
                                В сердце боль –
                                В небо броситься
                                Нам дозволь!
                                Лёгким шагом
                                По оврагам
                                Благоносица
                                Божьих воль.

                                Божья клироса
                                Дрогнет зверь.
                                Всё открылося,
                                Друг, поверь.
                                Вдруг узнали
                                (Ты ли, я ли):
                                Не закрылася
                                Счастья дверь.  
                                1919

М.И. Цветаева. Нездешний вечер. 
<О Михаиле Алексеевиче Кузмине>

«...О Кузмине в Москве шли легенды. О каждом поэте идут легенды, и слагают их всё та же зависть и злостность. При-пев к слову Кузмин был "жеманный, мазаный".

Жеманности не было: было природное изящество чужой особи, особое изяще-ство костяка (ведь и скелет неравен скелету, не только души!), был отлетаю-щий мизинец чаепития – так в XVIII ве-ке держал шоколадную чашку освобо-дитель Америки Лафайет, так в Консь-ержерии из оловянной кружки пил наи-мужественнейший поэт Андрей Шенье – были, кроме личного изящества кос-тяка – физическая традиция, физичес-кий пережиток, "манерность" – рождён-ная.

Была – севрская чашка.

Был в Петербурге XX века – француз с Мартиники – XVIII-го.

О "мази" же. Мазь – была. Ровная, проч-ная, тёмно-коричневая, маврова, мула-това, Господо-Богова. Только не "нама-зан" был, а — вымазан, и даже – выва-рен: в адовом ли кофе лирической бес-сонницы, в ореховом ли настое всех сказок, в наследственной ли чужезем-ной прикрови – не знаю. Знаю только, что ровнее и коричневее, коричневее – и ровнее – и роднее – я краски на ли- це не видела. Разве на лице нашего шоко- ладного дома в Трёхпрудном.

Но из этого кофейного цыганского на-вара, загара, идёт на меня другое род-ное сияние: серебро. Костюм был сере-бряный, окружение сновиденно-невесо-мых и сновиденно-свободных движе-ний было – серебряное, рукав, из кото-рого цыганская рука – серебряный. А может, и серебряным-то был (простой серый скучный) рукав – от цыганства руки? А может быть – от серебряного Петербурга – серебро? Так или иначе – в два цвета, в две краски ореховую и серебряную – и третьей не было...».
1936