ГЕОРГИЙ ИВАНОВ. ПЕРВЫЙ ВЕТЕР СВОБОДЫ

Георгий Иванов 

***

Декабристы,

Это первый ветер свободы,

Что нежданно сладко повеял

Над Россией в цепях и язвах.

Аракчеев, доносы, плети

И глухие, тёмные слухи,

И слепые, страшные вести,

И военные поселенья.

Жутко было и слово молвить,

Жутко было и в очи глянуть.

Суд продажный творил расправу.

Вдруг повеял ветер свободы,

Вдруг запели вольную песню

Декабристы!

День морозный

Был нерадостным солнцем залит.

Заиграли трубы в казармах,

Заблестели холодом ружья,

И полки на улицу вышли.

«Ну, товарищи, Бог нас видит,

Постоим за правое дело,

Разобьем постылые цепи,

Есть присяга вернее царской,

То присяга родины милой,

Умереть за нее — клянёмся!»

Обнимали друг друга, плача,

И сияло зимнее солнце

Так тревожно, темно, печально,

Точно знало…

Точно знало:

Близок час — и серые пушки

Задымятся вдоль по Галерной,

И мятежники в страхе дрогнут

Пред железною царской силой…

«Все погибло — прощай свобода —

Чья судьба — тосковать в Сибири,

Чья судьба — умереть на плахе.

Все погибло — прощай, свобода».

Грохотали царские пушки.

И туманилось дымное солнце,

И неправда торжествовала

На Сенатской площади мёртвой.

Вольный ветер свободы милой,

Где ты, где ты!

Декабристы!

Умирая на черной плахе,

Задыхаясь в цепях в Сибири,

Вы не знали, какою славой

Имена засияют ваши.

Слава мученикам свободы,

Слава первым поднявшим знамя,

Знамя то, что широко веет

Над Россией освобождённой:

Светло-алое знамя чести.

Пропоём же вечную память

Тем, кто нашу свободу начал,

Кто своею горячей кровью .

Оросил снега вековые —

Декабристам!

1917

ДАВИД САМОЙЛОВ. ПЕСТЕЛЬ, ПОЭТ И АННА

Давид Самойлов. Пестель, Поэт и Анна

Там Анна пела с самого утра

И что-то шила или вышивала.

И песня, долетая со двора,

Ему невольно сердце волновала.

А Пестель думал: «Ах, как он рассеян!

Как на иголках! Мог бы хоть присесть!

Но, впрочем, что-то есть в нём, 

что-то есть.

И молод. И не станет фарисеем».

Он думал: «И, конечно, расцветёт 

Его талант, при должном направленье,

Когда себе Россия обретёт 

Свободу и достойное правленье».

— Позвольте мне чубук, я закурю.

— Пожалуйте огня.

— Благодарю.

А Пушкин думал: «Он весьма умён

И крепок духом. Видно, метит в Бруты.

Но времена для брутов слишком круты.

И не из брутов ли Наполеон?»

Шёл разговор о равенстве сословий.

— Как всех равнять? Народы так бедны, — Заметил Пушкин, — что и в наши дни

Для равенства достойных нет условий.

И потому дворянства назначенье —

Хранить народа честь и просвещенье.

— О, да, — ответил Пестель, — если трон

Находится в стране в руках деспота,

Тогда дворянства первая забота

Сменить основы власти и закон.

— Увы, — ответил Пушкин, — тех основ

Не пожалеет разве Пугачев…

— Мужицкий бунт бессмыслен…—

За окном

Не умолкая распевала Анна.

И пахнул двор соседа-молдавана

Бараньей шкурой, хлевом и вином.

День наполнялся нежной синевой,

Как вёдра из бездонного колодца.

И голос был высок: вот-вот сорвётся.

А Пушкин думал: «Анна! Боже мой!»

— Но, не борясь, мы потакаем злу, —

Заметил Пестель, — бережём тиранство.

— Ах, русское тиранство-дилетантство,

Я бы учил тиранов ремеслу, —

Ответил Пушкин. «Что за резвый ум, —

Подумал Пестель, — столько наблюдений

И мало основательных идей».

— Но тупость рабства сокрушает гений!

— На гения отыщется злодей, —

Ответил Пушкин. 

                              Впрочем, разговор

Был славный. Говорили о Ликурге,

И о Солоне, и о Петербурге,

И что Россия рвётся на простор.

Об Азии, Кавказе и о Данте,

И о движенье князя Ипсиланти.

Заговорили о любви.

— Она, —

Заметил Пушкин, — 

с вашей точки зренья

Полезна лишь для граждан умноженья

И, значит, тоже в рамки введена. —

Тут Пестель улыбнулся. — Я душой

Матерьялист, но протестует разум. —

С улыбкой он казался светлоглазым.

И Пушкин вдруг подумал: 

«В этом соль!»

Они простились. Пестель уходил

По улице разъезженной и грязной,

И Александр, разнеженный и праздный,

Рассеянно в окно за ним следил.

Шёл русский Брут. Глядел вослед ему

Российский гений с грустью 

без причины.

Деревья, как зелёные кувшины,

Хранили утра хлад и синеву.

Он эту фразу записал в дневник —

О разуме и сердце. Лоб наморщив,

Сказал себе: «Он тоже заговорщик.

И некуда податься, кроме них».

В соседний двор вползла каруца цугом,

Залаял пес. На воздухе упругом

Качались ветки, полные листвой.

Стоял апрель. И жизнь была желанна.

Он вновь услышал — распевает Анна.

И задохнулся:

«Анна! Боже мой!»

1965

НАУМ КОРЖАВИН. НЕВЕСТА ДЕКАБРИСТА

Наум Коржавин. Невеста декабриста

Уютный дом, а за стеною вьюга,

И от неё слышнее тишина...

Три дня не видно дорогого друга.

Два дня столица слухами полна.

И вдруг зовут... 

В передней – пахнет стужей.

И он стоит, в пушистый снег одет...

– Зачем вы здесь? Входите же... Бестужев!..

И будто бы ждала – «Прощай, Анет!..»

Ты только вскрикнешь,

боль прервёт дыханье,

Повиснешь на руках, и – миг – туман...

И всё прошло... А руки – руки няни...

И в доме тишь, а за окном – буран.

И станет ясно: всё непоправимо.

Над всем висит и властвует беда.

Ушёл прямой, уверенный, любимый,

И ничему не сбыться никогда.

И потекут часы тяжёлых буден...

Как страшно знать, что это был конец.

При имени его, весёлом,– будет

Креститься мать и хмуриться отец.

1950

НАЦИОНАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА УДМУРТИИ НА СТРАНИЦАХ ЖУРНАЛА "БИБЛИОТЕКА"

ФЁДОР ТЮТЧЕВ. 14-Е ДЕКАБРЯ 1825

Тютчев жил в Мюнхене, как европеец. Ему идея европейской цивилизации не была чужда, но он никогда не был её рабом. Мировоззрение Тютчева в известной мере определяли Жозеф де Местр, Гегель, Шеллинг. Шеллинг был философом, наиболее близким по духу Тютчеву, но он увидел в русском поэте не покорного ученика, а равного себе собеседника, самостоятельного в своём мировоззрении. О Тютчеве Шеллинг отзывался в разговоре с И.В.Киреевским лестно и почтительно. 

В конце 20-х годов Тютчев уезжал на несколько месяцев в Париж, где усердно посещал лекции Кузена и Вильмэна. Современники считали, что блеском французской речи Тютчев обязан прежде всего Франсуа Вильмэну. Изящество и точность языка парижских вольнодумцев притягивали русского поэта больше, чем их поверхностный либерализм. 

Кроме того, что Тютчев был поэт и философ, он был ещё и дипломатом. И как отмечают, весьма своеобразным дипломатом, мало заинтересованным в своей дипломатической карьере и не склонным жертвовать своим вкусом и мыслями в угоду требованиям официальной власти. Насмешливая, злая и негодующая критика русского правительства была свойственна Тютчеву. Летом 1825 года, когда поэт приезжал на родину в отпуск, он записал: «В России канцелярия и казарма. Всё движется вокруг кнута и чина». Но либерализм Тютчева был умеренным, не имевшим ничего общего с революционным духом. Обратно в Мюнхен Тютчев возвращался в начале 1826 года, то есть во время декабристского восстания он находился в России. О его отношении к декабристам можно судить по стихотворению, написанному в Мюнхене в 1826 году, когда приговор руководителям восстания был вынесен.

Ф.И. Тютчев. 14-е декабря 1825

Вас развратило Самовластье,

И меч его вас поразил, —

И в неподкупном беспристрастье

Сей приговор Закон скрепил.

Народ, чуждаясь вероломства,

Поносит ваши имена —

И ваша память для потомства,

Как труп в земле, схоронена.

О жертвы мысли безрассудной,

Вы уповали, может быть,

Что станет вашей крови скудной,

Чтоб вечный полюс растопить!

Едва, дымясь, она сверкнула

На вековой громаде льдов,

Зима железная дохнула —

И не осталось и следов.

В стихотворении достаётся не только «жертвам мысли безрассудной», но и русскому самодержавию. У Тютчева своя точка зрения. Он не сочувствует мятежникам, но и «самовластью» явно не симпатизирует, сравнивая Россию с «вечным полюсом» и с «вековой громадой льдов». А такое сравнение, конечно, не воспринимается как признание или одобрение казённой России того времени.

ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ. ДЕКАБРИСТ

Стихотворение «Декабрист» Осип Мандельштам создаёт летом 1917 года, когда на германском фронте крахом заканчивалось очередное наступление русских войск, а в Петрограде проходили кровопролитные демонстрации против Временного правительства. В этом стихотворении  поэт сказал о декабристах всё самое главное. По прошествии почти ста лет после восстания ему были очень хорошо видны их трагические и роковые заблуждения.

Мандельштам не первый раз обращался к историческим событиям, чтобы понять то, что происходило в его время. А интерес к началу XIX века у поэта ещё и историко-литературный. Эпоха эта была ключевой для Мандельштама, в ней жили и писали Батюшков, Пушкин, Тютчев — поэты, которым он был обязан своим  поэтическим мышлением, «диалог» с ними продолжался, делаясь все более интенсивным и важным, на протяжении всей жизни Мандельштама. 

Обращение его к декабристской теме происходит на фоне возрождения этой темы в послереволюционной прессе. 

А ещё в начале ХХ века в стране появились добровольные каторжане, которые выбрали путь отшельников, чтобы скрыться от суровой русской действительности. У автора к ним двоякое отношение. С одной стороны, он прекрасно понимает их искренние переживания за страну. Но ещё не закончилась Первая мировая война, когда «шумели в первый раз германские дубы» над могилами погибших солдат. Общество разделилось на тех, кто пошёл воевать, и тех, кто предпочёл оградить себя от ужасов войны ценой добровольной ссылки. Отсюда и иронические настроения поэта по отношению к своему герою, которому всё же важнее собственное благополучие и душевное спокойствие, пусть даже ценой отказа от жизни в столице. А сибирская глушь – как раз такое место, где можно чувствовать себя безопасно и при этом претендовать на роль добровольного «декабриста», променявшего «честолюбивый сон» на сруб в тайге. Чубук вместо привычных папирос, чай – вместо изысканного пунша, и доверительные разговоры о будущем страны под уютно потрескивающие в русской печи дрова… 

Мир катится в пропасть, поэт предчувствует скорую кровавую развязку, понимает, что «всё перепуталось». Но философскими рассуждениями о будущем и настоящем России страну не спасти. Только «декабристы» ХХ века предпочитают закрывать на это глаза, продолжая «сладко повторять: Россия, Лета, Лорелея» и верить в благополучный исход и счастливое будущее.

Осип Мандельштам. Декабрист 

– Тому свидетельство языческий сенат,–

Сии дела не умирают!

Он раскурил чубук и запахнул халат,

А рядом в шахматы играют.

Честолюбивый сон он променял на сруб

В глухом урочище Сибири

И вычурный чубук у ядовитых губ,

Сказавших правду в скорбном мире.

Шумели в первый раз германские дубы,

Европа плакала в тенётах.

Квадриги чёрные вставали на дыбы

На триумфальных поворотах.

Бывало, голубой в стаканах пунш горит,

С широким шумом самовара

Подруга рейнская тихонько говорит,

Вольнолюбивая гитара.

– Ещё волнуются живые голоса

О сладкой вольности гражданства!

Но жертвы не хотят слепые небеса:

Вернее труд и постоянство.

Всё перепуталось, и некому сказать,

Что, постепенно холодея,

Всё перепуталось, и сладко повторять:

Россия, Лета, Лорелея.

1917

РАЙНЕР МАРИЯ РИЛЬКЕ. РОЖДЕСТВЕНСКОЕ

Райнер Мария Рильке. Рождественское

***

Есть ночи, чуждые искусу:

над миром светлый лёг покров...

Мелькнёт звезда средь облаков,

как будто к новому Исусу

ведёт смиренных пастухов.

Алмазный блеск и чист, и ровен...

Весь в инее, недвижен лес:

и целый мир в душе воскрес

молитв, бежавших от часовен 

к простору радостных чудес.

(Пер. с нем. А. Биска)

С о ч е л ь н и к

Отары лёгкие снежинок 

гоняет по лесу метель 

и, чая благости, как инок,

свой час священный чует ель.

И ветви в белую дорогу 

из леса к Славе тянет прочь,

и ждут таинственно и строго

одну-единственную ночь.

(Пер. С. Петрова)

***

О святое моё одиночество – ты!

И дни просторны, светлы и чисты,

как проснувшийся утренний сад.

Одиночество! Зовам далёким не верь

И крепко держи золотую дверь,

там, за нею, – желаний ад.

(Пер. А. Ахматовой)

***

Сухие ёлки дышат хрипло,

как воротник, пушится снег,

на сучьях блёсток поналипло,

и смотрят вслед дороге скриплой 

оконца из-под сонных век.

В печи искристым треснет громом 

полено так, что дрогнет дом.

Часы идут шажком знакомым,

а день, как вечность, белым комом

растёт и пухнет за окном.

(Пер. С. Петрова)