Пушкин ушел...

Пушкин ушел...
Артлавочка у места дуэли

воскресенье, 4 декабря 2022 г.

А.Н.ПЛЕЩЕЕВ - ПОЭТ, ПУБЛИЦИСТ, ПЕРЕВОДЧИК, КРИТИК


4 декабря в Костроме родился русский поэт, переводчик, публицист, литератур-ный и театральный критик Алексей Ни-колаевич Плещеев (1825-1893).

А.Н.Плещеев стал популярен в среде революционно настроенной молодёжи в 1840-х годах как автор революцион-ных гимнов. Он писал также сатиричес-кие рассказы, в которых высмеивал чи-новников и помещиков. Плещеев был членом кружка петрашевцев, в 1849 го-ду он был арестован и отбывал ссылку на военной службе на протяжении поч-ти десяти лет.

Освободившись, Плещеев прошёл че-рез годы бедности и лишений. Но про-должил литературную деятельность, работал журналистом, стал успешным издателем и сам выступал в роли меце-ната. Он был художественным крити-ком в «Северном вестнике» и «Отече-ственных записках», помогал публико-ваться Антону Чехову, Семену Надсону, Всеволоду Гаршину, другим молодым писателям. 

Произведения Алексея Плещеева, осо-бенно стихи для детей, стали хрестома-тийными и считаются классикой. На стихи поэта написаны более ста роман-сов.

Алексей Плещеев.  О с е н ь
Я узнаю тебя, время унылое:
Эти короткие, бледные дни,
Долгие ночи, дождливые, тёмные,
И разрушенье — куда ни взгляни.

Сыплются с дерева листья поблекшие,
В поле, желтея, поникли кусты;
По небу тучи плывут бесконечные…
Осень докучная!.. Да, это ты!

Я узнаю тебя, время унылое,
Время тяжёлых и горьких забот:
Сердце, когда-то 
так страстно любившее,
Давит мертвящий сомнения гнёт;

Гаснут в нём тихо одна за другою
Юности гордой святые мечты,
И в волосах седина пробивается…
Старость докучная!.. Да, это ты!
1863

КРЕСТЬЯНЕ ЧИТАЮТ БЛОКА


Адриан Митрофанович Топоров – учи-тель, просветитель, писатель. С 1920 по 1932 год он читал вместе с коммунара-ми «Майского утра» (взрослыми людь-ми) произведения классиков и  совре-менных авторов. Прочитанные книги  обсуждали, о них спорили. И на основе этого материала Топоров написал попу-лярную книгу, ставшую впоследствии библиографической редкостью, – «Кре-стьяне о писателях». Впервые она была издана в 1930 году.

12 марта 1928 года Топоров предложил крестьянам для чтения стихотворение Блока "Лишь заискрится бархат небес-ный...".  Это было первое обращение крестьян к творчеству Блока. 

Топоров пишет: "Меня предупреждали, что читать крестьянам Блока – значит безвинно распинать его. Я поддался этому внушению. Но как-то под руку в "Красной нови" попалось мне "Лишь заискрится...".
Я отважился прочесть его публике".

***
Лишь заискрится бархат небесный
И дневные крики замрут,
Выхожу я улицей тесной
На сверкающий льдистый пруд.

Лишь заслышу издали скрипки
И коньков скрежещущий ход,
Не сдержу весёлой улыбки
И сбегу на серебряный лёд.

Там среди толпы беспокойной
Различу я твой силуэт,
Очертанья фигуры стройной
И широкий белый берет.

Буду слушать скрипок аккорды
Под морозный говор и крик
И, любуясь на профиль гордый,
Позабудусь на миг, на миг.

Я уйду, очарованный взглядом,
И, не раз обернувшись вслед,
Посмотрю, возвращаясь садом,
Не мелькнёт ли белый берет?
1905

Приведу отрывочек обсуждения этого стихотворения Блока крестьянами, ко-торое Топоров предлагает вниманию читателей:

«К о р л я к о в а  Н.В. Печально и хорошо. Кто не любил, тот не поймёт.
Т и т о в  Н.И. Да как сказать? Мысли не шибко хорошие, но составлено подхо-дяще.
С т е к а ч е в  Т.В. Лежал бы да лежал под этот стих. Подумаешь, какая драго-ценность! Хоть бы лицо девушки как следно описал. Это стихотворение – мёрзлое. У Фета – "Шёпот" – не то. Там любовь и природа.
Т у б о л ь ц е в  И.И. Выглажено здесь всё. Само по себе стихотворение раду-ет, а мысли в нём нет. Чем человек страдал – не описано.
Т и т о в а  А.И. "Он", видно, к "ней" не подходил, не говорил с "ней". Не выра-жается это в стихе, как надо бы.
Т и т о в а Л.Г. "Он" об ей страждал, скучал – и только.
Т и т о в а А.И. Когда один "он" стражда-ет, то не так это трогает...
Ш и т и к о в Д.С. Мастер хорош, а мате-рьял – грош. Красивая печаль дадена в стиху. Можно сказать, автор из ерунды слепил штуку. А из хорошего матерьялу этот Блок лучше сотворил бы...
С т е к а ч е в Т.В. Есть чуткие строки.
Б о ч а р о в а П.Ф. О себе только писа-тель пишет, о других – не явственно...
К о р л я к о в а Н.В. Хоть глазочком од-ним "он" стремился глянуть на "неё"! Кто холостой, тот знает это дело... Ду-шевный стих!»

После обсуждения Топоров подводит итог:
«ОБЩЕЕ МНЕНИЕ. И это "эфирное" про-изведение многим понравилось и потя-нуло к большим вещам Блока. 

Стих – про любовь, но "распутного" в нём нет. Полезного – тоже. Кое-кто и в деревне прочтёт его с интересом. Автор – мастер стиха. Желательно бы прослу-шать его большие произведения».

Так, вопреки предупреждениям, чтение одного стихотворения Блока подвигло крестьян продолжить знакомство с его творчеством. И следующая запись То-порова в книге – обсуждение с кресть-янами поэмы Блока "Двенадцать".

суббота, 3 декабря 2022 г.

ПЕВЕЦ ПЕТЕРБУРГА


Блок, наверно, самый "петербургский" из всех русских поэтов. Всё его творче-ство проникнуто духом города и насы-щено его атмосферой. Петербург силь-но и глубоко действовал на художест-венное сознание поэта. Весь ландшафт его поэзии неотделим от городского пейзажа – от петербургских туманов, белых ночей, бледной зари, широкого течения Невы и свежего морского ветра...

***
Город спит, окутан мглою,
Чуть мерцают фонари...
Там далёко, за Невою,
Вижу отблески зари.
В этом дальнем отраженьи,
В этих отблесках огня
Притаилось пробужденье
Дней тоскливых для меня.
1899

П ё т р
(отрывок)

Он спит, пока закат румян.
И сонно розовеют латы.
И с тихим свистом сквозь туман
Глядится Змей, копытом сжатый.

Сойдут глухие вечера,
Змей расклубится над домами.
В руке протянутой Петра
Запляшет факельное пламя.

Зажгутся нити фонарей,
Блеснут витрины и тротуары.
В мерцаньи тусклых площадей
Потянутся рядами пары...
1904

***
Придут незаметные белые ночи.
И душу вытравят белым светом.
И бессонные птицы выклюют очи.
И буду ждать я с лицом воздетым,
Я буду мёртвый — с лицом подъятым.
Придет, кто больше на свете любит:
В мёртвые губы меня поцелует,
Закроет меня благовонным платом.
Придут другие, разрыхлят глыбы,
Зароют, — уйдут беспокойно прочь:
Они обо мне помолиться могли бы,
Да вот — помешала белая ночь! 
1907

*** 
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи ещё хоть четверть века —
Всё будет так. Исхода нет.

Умрёшь — начнёшь опять сначала
И повторится всё, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь. 
1912

ПОЭТЫ РЕВОЛЮЦИИ

Г.Соргин. Поэты революции

Александр Блок. Возмездие
(отрывок из поэмы)

Двадцатый век… Ещё бездомней,
Ещё страшнее жизни мгла
(Ещё чернее и огромней
Тень Люциферова крыла).
Пожары дымные заката
(Пророчества о нашем дне),
Кометы грозной и хвостатой
Ужасный призрак в вышине,
Безжалостный конец Мессины
(Стихийных сил не превозмочь),
И неустанный рёв машины,
Кующей гибель день и ночь,
Сознанье страшное обмана
Всех прежних малых дум и вер,
И первый взлёт аэроплана
В пустыню неизвестных сфер…
И отвращение от жизни,
И к ней безумная любовь,
И страсть и ненависть к отчизне…
И чёрная, земная кровь
Сулит нам, раздувая вены,
Все разрушая рубежи,
Неслыханные перемены,
Невиданные мятежи…
[1910-1911]

РЕКА РАСКИНУЛАСЬ...


Река раскинулась. 
Течёт, грустит лениво
     И моет берега́.
Над скудной глиной 
жёлтого обрыва
     В степи грустят стога.

О, Русь моя! Жена моя! До боли
     Нам ясен долгий путь!
Наш путь — 
стрелой татарской древней воли
     Пронзил нам грудь.

Наш путь — степной, 
наш путь — в тоске безбрежной,
     В твоей тоске, о, Русь!
И даже мглы — ночной и зарубежной —
     Я не боюсь.

Пусть ночь. Домчимся. 
Озарим кострами
     Степную даль.
В степном дыму 
блеснёт святое знамя
     И ханской сабли сталь…

И вечный бой! Покой нам только снится
     Сквозь кровь и пыль…
Летит, летит степная кобылица
     И мнёт ковыль…

И нет конца! Мелькают вёрсты, кручи…
     Останови!
Идут, идут испуганные тучи,
     Закат в крови!

Закат в крови́! 
 Из сердца кровь струится!
     Плачь, сердце, плачь…
Покоя нет! Степная кобылица
     Несётся вскачь!
1908

БАЛЬМОНТ О БЛОКЕ-2

К.А.Сомов. Портрет А.Блока. 1907 
(Гос. Третьяковская галерея)

«... Эти встречи живут во мне ярко, – и с чёткостью, с яркостью лучистой, как это бывает в красивом или жутком или жутко-красивом сне, я вижу сейчас красивое, мужественное лицо Блока, его глубокие умные глаза, слышу его голос, полный скрытого значения, его немногословная речь говорит душе много, я ощущаю тишину Блока, в моей душе, дрогнув от соприкосновения с зорким духом, воцаряется её собствен-ная, ей свойственная, с нею содружная тишина, и я снова и снова чувствую боль и нежность,беспричинную любовь к братской душе, которая идёт неизъяс-нимо-трудным путём, но не скажет, ни-кому не скажет о своих великих трудно-стях, о своём неизбежном одиночестве, и вот сейчас уйдёт, чтобы безгласно и глубоко говорить с далью, и с ветром, и с мерцанием снега, и с звездой в холо-дной выси, и с перебивающимся, само-му себе противоречащим, самого себя жалеющим звуком далёкого колоколь-чика.

Исаак Левитан. Вечерний звон 

...Третья встреча, за дружеским ужином у Сологуба, очаровательного поэта, оча-ровательного хозяина и человека с ост-рым проникновенным умом, явила мне Блока читающим замечательные стихи о России, и он мне казался подавлен-ным этой любовью целой жизни,он был похож на рыцаря, который любит Недо-сяжимую, и сердце его истекает кро-вью от любви, которая не столько есть счастье, сколько тяжёлое, бережно не-сомое бремя.Казалось, что Блок пони-кал, пригибался, что тяжесть, которую он нёс, была слишком велика даже и для его сильных рук, даже и для его упрямства, священного, как обеты сре-дневековья.

Вторая встреча, когда он сидел в углу молча и мы обменялись лишь двумя-тремя словами, всего красноречивее сейчас поёт в моей памяти. Я никогда не видал, чтобы человек умел так кра-сиво и выразительно молчать. Это мол-чанье говорило больше, чем скажешь какими бы то ни было словами...». 
(Константин Бальмонт. Три встречи с Блоком. Газета "Звено", 1923, 19 марта)

Александр Блок

Русь моя, жизнь моя, 
вместе ль нам маяться?
Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма!
Эх, не пора ль 
разлучиться, раскаяться...
Вольному сердцу на что твоя тьма?

Знала ли что? Или в бога ты верила?
Что́ там услышишь из песен твоих?
Чудь начудила, да Меря намерила
Гатей, дорог да столбов верстовых...

Лодки да грады по рекам рубила ты,
Но до Царьградских святынь 
не дошла...
Соколов, лебедей 
в степь распустила ты —
Кинулась и́з степи черная мгла...

За́ море Чёрное, за́ море Белое
В чёрные ночи и в белые дни
Дико глядится лицо онемелое,
Очи татарские мечут огни...

Тихое, долгое, красное зарево
Каждую ночь над становьем твоим...
Что́ же маячишь ты, сонное марево?
Вольным играешься духом моим?
1910

БАЛЬМОНТ О БЛОКЕ

Валентин Серов. К.Бальмонт. 1905

«...Когда осенью 1921 года я узнал, что Блок ушёл, и так трагично, – я не вспо-мнил, что его жуткая и яркая поэма "Двенадцать" когда-то очень заинтере-совала и очень огорчила меня, – я, быть может,-- целый год на Бретонском побережье слушая, изо дня в день и из ночи в ночь, довременную песню Океа-на, – не очень чётко вспомнил, как глу-боко я восхищался когда-то "Соловьи-ным садом", поэмой, каких немного даже в Русской Поэзии, хоть Русская Поэзия последних десятилетий самая богатая и звучная из всех поэтических творчеств на Земле, – 

но три эти встречи с Блоком, о которых мне так же трудно рассказать, как о сне, ибо сон, пока его рассказываешь, тает, возникли во мне настойчиво, и память о них не давала мне покоя до тех пор, пока в бессонную ночь октября я не написал свои строки "Светлому Имени".

... Блок мне казался таким дорогим и близким, как соловей в весеннем кусте, который поёт мне песню, но улетит, ес-ли я к нему подойду, и как свежевыпав-ший снег, которого не нужно касаться даже прикосновеньем поцелуя».
(Константин Бальмонт. Три встречи с Блоком. Газета "Звено", 1923, 19 марта) 

П.А.Игнатьев. Александр Блок 

Константин Бальмонт. 
Снежный лик (Памяти Блока)

Крутилась пушистая вьюга,
Он шёл, не боясь ничего.
От Севера шёл он до Юга,
Но Север скучал без него.

И кликнули в воздух метели,
До волчьих приземившись ям.
И снежные птицы летели
Вернуть его снежным полям.

Кружились снежистые лики,
Был в саван весь город одет.
И вихри, безумны и дики,
Роняли мерцанье примет.

В зловещих, полночных хоромах
Он пил золотое вино.
К отстою терзаний знакомых
Вело обнажённое дно.
 
Кружился он в пляске повторной,
В багряном свиданьи сердец.
И в сказке напевно-узорной
Острийный змеился конец.

Снежистые пчёлы летели,
Мерцал серебристый полёт.
И лилии лунно глядели,
И был в них отравленный мёд.
 
Крутясь, все напевы упали
На снежный обветренный скат.
И в перстне, в заветном опале,
Зажёгся кровавый гранат.

Зажжённый, светился, молился,
Истаял в оснеженной тьмой.
И с Млечной дорогою слился
Изгнанник, пришедший домой.