НЕПРИЗНАННЫЙ ПРОРОК В СВОЁМ ОТЕЧЕСТВЕ

***

От жизни той, что бушевала здесь,

От крови той, что здесь рекой лилась,

Что уцелело, что дошло до нас?

Два-три кургана, видимых поднесь...

Да два-три дуба выросли на них,

Раскинувшись и широко и смело.

Красуются, шумят, – и нет им дела,

Чей прах, чью память роют корни их.

Природа знать не знает о былом,

Ей чужды наши призрачные годы,

И перед ней мы смутно сознаём

Себя самих – лишь грёзою природы.

Поочередно всех своих детей,

Свершающих свой 

подвиг бесполезный,

Она равно приветствует своей

Всепоглощающей и 

миротворной бездной.

17.08.1871

Подробное жизнеописание Фёдора Ивановича Тютчева составил писатель, историк, исследователь и просветитель Вадим Валерьянович Кожинов (1930-2001), едва ли не единственный исследователь судьбы великого поэта. Биография Тютчева – один из фундаментальных его трудов. 

В 2009 году биография вышла в серии «Жизнь замечательных людей». В 2023-ем, юбилейном, – издательство «Родина» выпустило этот труд Вадима Кожинова под названием «Фёдор Тютчев. Поэт. Чиновник. Публицист».

Сам Кожинов однажды признался, что его книга не столько о литературе и не так много в ней о Тютчеве-поэте, сколько об Истории. И правда, Тютчев был не только уникальным представителем золотого века русской поэзии, и его деятельность не ограничивалась только литературным творчеством. Многие годы он служил на дипломатическом поприще, отстаивая интересы России в Европе. Этот опыт пригодился Тютчеву потом в публицистике при написании ярких статей о прошлом и будущем России и её развитии.

Автор прослеживает историю страны и судьбу русской мысли и литературы в ХIX веке через судьбу гениального, но недооценённого при жизни поэта. Отечественная война 1812 года, восстание декабристов, гибель Пушкина, Крымская война – через эти события преломляются жизненный путь, личная жизнь Тютчева, его творческая жизнь, дипломатическая работа, политические акции...

Кожинов показывает Тютчева глубоким и умным политиком, прекрасным аналитиком международной ситуации, непо́нятым и непризнанным в своём Отечестве пророком. Многое, о чём писал и предупреждал Тютчев, не потеряло актуальности сегодня. 

Интересный сборник о Тютчеве – «Таинник ночи: Зарубежная Россия и Тютчев» – вышел под редакцией Вадима Кожинова в 2008 году в издательстве «Русский мир». Он включает работы философов и писателей-эмигрантов с 20-х по 60-е годы ХХ века. Среди авторов: К.Бальмонт, Семён Франк, В.Ходасевич, Вячеслав Иванов, Владимир Соловьёв, Г.Адамович, И.Северянин, В.Вейдле, Борис Зайцев...

Вячеслав Иванов. 

Из цикла «Римский дневник 1944 года»

***

Таинник Ночи, Тютчев нежный,

Дух сладострастный и мятежный,

Чей так волшебен тусклый свет;

И задыхающийся Фет

Пред вечностию безнадежной,

В глушинах ландыш белоснежный,

Над оползнем расцветший цвет;

И духовидец, по безбрежной

Любви тоскующий поэт –

Владимир Соловьёв: их трое,

В земном прозревших неземное

И нам предуказавших путь.

Как их созвездие родное

Мне во святых не помянуть?

24 октября

И размещу здесь листок «Московского литература» – пусть не пропадёт! – который выпущен к 220-му юбилею рождения поэта, любезно присланного сотрудницей Дома Русского Зарубежья Надеждой Егоровой.

ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ О РОЖДЕСТВЕ

 

Рождество Христово

Огни по городу погасли,

на улицах немая мгла.

Вот Мать кладёт Младенца в ясли,

над Ним поникла, замерла.

Темно в их храмине убогой,

солома в яслях холодна,

и зимний ветер стонет строго,

стучится в дверь и у окна.

Но окружён Своим сияньем,

Младенец светится из мглы;

Его согреть своим дыханьем

Спешат покорные волы.

К нему волхвы в чужой пустыне

путь направляют по звездам,

и ангелы, из тверди синей,

о Нём вещают пастухам.

XI

Рождество Христово

Он вошёл к Ней с пальмовой ветвью,

Сказал: «Благословенна ты в женах».

И Она перед радостной вестью

Покорно склонилась во прах.

Пастухи дремали в пустыне.

Им явился ангел с небес,

Сказал: «Исполнилось ныне!»

И они пришли в Вифлеем.

Радостью охвачен великой,

Младенца восприял Симеон:

— «Отпущаеши с миром, Владыко,

Раба Твоего — это Он!»

Некто, встретив Филиппа,

Говорит: «Гряди по Мне!»

И пошёл рыбак Вифсаиды

Проповедовать мир земле.

Года два году оттуда

Блаженны не зревшие,

Всё сердцем понявшие,

В восторге сгоревшие!

Как дети,

Тайну принявшие.

Им поклоняюсь,

ЛЫ́В их свете

Теряюсь.

Я, раб Господень,

Им да буду подобен.

(Опубликовано в 1900)

ФЁДОР ТЮТЧЕВ В ОВСТУГЕ

***

Итак, опять увиделся я с вами,

Места немилые, хоть и родные,

Где мыслил я и чувствовал впервые –

И где теперь, туманными очами,

При свете вечереющего дня,

Мой детский возраст смотрит на меня.

О бедный призрак, 

немощный и смутный,

Забытого, загадочного счастья!

О, как теперь без веры и участья

Смотрю я на тебя, мой гость минутный,

Куда как чужд ты стал в моих глазах –

Как брат меньшой, умерший в пеленах…

Ах нет, не здесь, 

не этот край безлюдный

Был для души моей родимым краем –

Не здесь расцвёл, 

не здесь был величаем

Великий праздник молодости чудной.

Ах, и не в эту землю я сложил

Всё, чем я жил и чем я дорожил!

13 июня 1849

Недалеко от Брянска, всего в сорока километрах, расположился Овстуг – красивое, ухоженное и очень уютное место, где, говорят, приятно погулять в любое время года.

Борис Зайцев писал, что детство Тютчева было «озарено почти волшебно; роскошный дом имения Овстуг (Брянского уезда, Орловской губернии). Изящный, ласковый мальчик, очень одарённый, баловень матери. В доме смесь духа православного с французскими влияниями. – Так и всегда было в барстве русском. Говорили в семье по-французски, а у себя в комнате Екатерина Львовна, мать поэта (урожденная графиня Толстая), читала церковно-славянские часословы, молитвенники, псалтыри. 

«Юный принц» возрастал привольно. Учился, но нельзя сказать, чтобы умучивался трудом – навсегда осталось широкое, вольготное отношение к работе...»

В 1770-х годах в самом центре села Овстуг, на возвышении, Николай Андреевич Тютчев - дед поэта, построил деревянный дом, в котором   5 декабря 1803 года родился Фёдор Тютчев, разбил вокруг него сад и пруд. Рядом с новой усадьбой Тютчев построил каменную Успенскую церковь в 1776 году. После смерти деда родовое поместье перешло к старшему сыну Ивану - отцу поэта, который в 1830-1840 годах решил возвести на этом месте новый каменный дом. Строительство «дворянского гнезда» завершилось в 1846 году. И в этом же году Иван Николаевич скончался. Он похоронен в усадебном парке. Обелиск на его могиле установили уже в 1997 году.

В усадьбе живо предание, что поэт приезжал в Овстуг до самых последних лет и каждый раз в день Успения Пресвятой Богородицы (по новому стилю – 28 августа). А в письме к матери от 31 августа 1846 года писал: «…Что до нового дома, то он, право, весьма хорош, и вид со стороны сада очень красив…». 

Мнения о том, как Фёдор Иванович относился к своей малой родине, очень разные и противоречивые. Но ряд стихов о природе, им написанных, были вдохновлены именно овстугскими пейзажами.

***

Смотри, как роща зеленеет,

Палящим солнцем облита —

А в ней какою негой веет

От каждой ветки и листа!

 

Войдём и сядем над корнями

Дерев, поимых родником, —

Там, где, обвеянный их мглами,

Он шепчет в сумраке немом.

 

Над нами бредят их вершины,

В полдневный зной погружены —

И лишь порою крик орлиный

До нас доходит с вышины…

1857

Б.Бельтюков. Семейство Тютчевых в Овстуге на фоне местных достопримечательностей 

Интерьер дома был богатый и изысканный. Комнаты украшали картины, гравюры и скульптуры, дорогая мебель и ковры. Кажется, чаще Тютчева в новом доме бывали его жена Эрнестина с детьми. Она, урождённая немка, выросшая в Мюнхене, полюбила эти места и подолгу жила в родовой усадьбе в Овстуге. В 1871 году пожилой Тютчев в последний раз посетил родные места и совершил поездку в древнее село Вщиж в четырёх верстах к западу от Овстуга, на высоком холме над Десной. 

***

Эти бедные селенья,

Эта скудная природа —

Край родной долготерпенья,

Край ты русского народа!

 

Не поймёт и не заметит

Гордый взор иноплеменный,

Что сквозит и тайно светит

В наготе твоей смиренной.

 

Удручённый ношей крестной,

Всю тебя, земля родная,

В рабском виде царь небесный

Исходил, благословляя.

После смерти писателя Эрнестина навсегда покинула Овстуг, она переехала к сыну Ивану в Мураново. Усадьба в Овстуге опустела,постепенно приходила в запустение и ветшала...

Усадебный дом был воссоздан по фотографиям только в 80-х годах ХХ века. Здесь разместили музей Ф.И.Тютчева. Напротив дома установили памятник поэту. Он сидит, задумчивый, и сочиняет своё очередное стихотворение.

На одном из холмов Овстуга стоит ветряная мельница. Это копия одной из мельниц, которые были здесь во времена Тютчева. Помимо ветряных мельниц в Овстуге были ещё и водяные мельницы.

Каменная церковь Успения Пресвятой Богородицы, построенная ещё дедом поэта, в годы войны была взорвана немцами. 

В 2003 году церковь построили заново по сохранившимся в архивах документам. Восстановление церкви происходило на пожертвования немецкой фирмы «Кнауф», которая занималась благотворительной деятельностью.

***

Чему бы жизнь нас ни учила,

Но сердце верит в чудеса:

Есть нескудеющая сила,

Есть и нетленная краса.

 

И увядание земное

Цветов не тронет неземных,

И от полуденного зноя

Роса не высохнет на них.

 

И эта вера не обманет

Того, кто ею лишь живёт,

Не всё, что здесь цвело, увянет,

Не всё, что было здесь, пройдёт!..

Памятник Ф.И.Тютчеву в Брянске. 2003

ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ. В НОЧЬ ПОД НОВЫЙ ГОД

#ВалерийБрюсов150

Валерий Брюсов. В ночь под Новый год 

Минут годы. Станет наше время

Давней сказкой, бредом дней былых;

Мы исчезнем, как былое племя,

В длинном перечне племён земных.

Но с лазури будут звёзды те же

Снег декабрьский серебрить во мгле;

Те же звоны резать воздух свежий,

Разнося призыв церквей земле;

Будет снова пениться в бокалах,

Искры сея, жгучее вино;

В скромных комнатах и пышных залах,

С боем полночи — звучать одно:

«С Новым годом! 

С новым счастьем!» — Дружно

Грянет хор весёлых голосов…

Будет жизнь, как пена вин, жемчужна,

Год грядущий, как любовный зов.

Если ж вдруг, клоня лицо к печали,

Тихо скажет старенький старик:

«Мы не так восьмнадцатый встречали!..» —

Ту беседу скроет общий клик.

Сгинет ропот неуместный, точно

Утром тень, всплывающая ввысь…

Полночь! Полночь! бьющая урочно,

Эти дни безвестные — приблизь!

1 декабря 1917 — 1 января 1918

МАРИНА ЦВЕТАЕВА: ВСТРЕЧИ С БРЮСОВЫМ

«Первая встреча моя с Брюсовым была заочная. Мне было шесть лет. Я только что поступила в музыкальную школу Зограф-Плаксиной (старинный белый особнячок в Мерзляковском переулке, на Никитской). В день, о котором я говорю, было моё первое эстрадное выступление, пьеса в четыре руки, партнёр – Евгения Яковлевна Брюсова, жемчужина школы и моя любовь. Старшая ученица и младшая... 

После триумфа (забавного свойства) иду к матери. Она в публике, с чужой пожилой дамой. И разговор матери и дамы о музыке, о детях, рассказ дамы о своём сыне Валерии (а у меня сестра была Валерия, потому и запомнилось), «таком талантливом и увлекающемся», пишущем стихи и имеющем недоразумения с полицией... Беседа длилась (был антракт). Обе матери жаловались и хвалили. Я слушала...

Так я впервые встретилась со звуком этого имени.

Первая заочная встреча – шести лет, первая очная – шестнадцати.

Я покупала книги у Вольфа, на Кузнецком, – ростановского Chanteclair'a, которого не оказалось. Неполученная книга, за которой шёл, это в 16 лет то же, что неполученное до востребования письмо: ждал – и нету, нёс бы – пустота. Стою, уже ища замены, но Ростан – в 16 лет? нет, и сейчас в иные часы жизни – незаменим, стою, уже не ища замены, как вдруг, за левым плечом, где ангелу быть полагается, – отрывистый лай, никогда не слышанный, тотчас же узнанный:

– «Letters de Femmes» Прево, «Fleurs du mal» Бодлера, и – Chanteclair'a, пожалуй, хотя я и не поклонник Ростана.

Подымаю глаза, удар в сердце: Брюсов!

Стою, уже найдя замену, перебираю книги, сердце в горле, за такие секунды – и сейчас! – жизнь отдам. И Брюсов настойчивым методическим лаем откусывая и отбрасывая слова: «Хотя я и не поклонник Ростана».

Сердце в горле – и дважды. Сам Брюсов! Брюсов Чёрной мессы, Брюсов Ренаты, Брюсов Антония! И – не поклонник Ростана: Ростана – L'Aiglon, Ростана – Мелизанды, Ростана – Романтизма!

Пока дочувствовала последнее слово, дочувствовать которого нельзя, ибо оно – душа, Брюсов сухо щёлкнул дверью, вышел. Вышла и я – не вслед, а навстречу: домой, писать ему письмо.

Дорогой Валерий Яковлевич,

(Восстанавливаю по памяти)

Сегодня в магазине Вольфа, вы, заказывая приказчику Chanteclair'a, добавили: «Хотя я и не поклонник Ростана». И не раз утвердили, а дважды. Три вопроса:

- Как могли Вы, поэт, объявлять о своей нелюбви к другому поэту – приказчику?

- Второе: как можете Вы, написавший Ренату, не любить Ростана, написавшего Мелизанду?

- И как смогли предпочесть Ростану – Марселя Прево?

Не подошла тогда же, в магазине, из страха, что Вы примите это за честолюбивое желание «поговорить с Брюсовым». На письмо же Вы вольны не ответить.

Марина Цветаева.

Адреса – чтобы не облегчать ответа – не приложила. (Я была тогда в 6-м кл. гимназии, моя первая книга вышла лишь год спустя. Брюсов меня не знал, но имя моего отца знал достоверно и, при желании, ответить мог).

Дня через два, не ошибаюсь – на адрес Румянцевского Музея, директором которого состоял мой отец (жили же мы в своём доме, в Трёхпрудном) – закрытка. Не открытка – недостаточно внимательно, не письмо – внимательно слишком, выход из положения – закрытка. (Брюсовское «не передать»). Вскрываю:

«Милостивая Государыня, г-жа Цветаева»,

(NB! Я ему – дорогой Валерий Яковлевич, и был он меня старше лет на двадцать!)

Вступления не помню. Ответа на поэта и приказчика просто не было. Марсель Прево просто испарился. О Ростане же, дословно, следующее:

«Ростан прогрессивен в продвижении от 19 века к 20 веку и регрессивен от 20 века к нашим дням (дело было в 1910 году). Ростана же я не полюбил, потому что мне не случилось его полюбить.  

И б о  л ю б о в ь – с л у ч а й н о с т ь» 

(подчёркнуто).

Ещё несколько слов, указывающих на желание не то встретиться, не то дальнейшей переписки, но неявно, иначе бы запомнила. И – подпись.

На это письмо я, естественно (ибо страстно хотелось!), не ответила.

Ибо любовь – случайность.

Письмо это живо, хранится с моими прочими бумагами у друзей в Москве.

Первое письмо осталось последним».

(Марина Цветаева. Герой труда.

Записи о Валерии Брюсове)

(отрывок)

Марина Цветаева. В.Я. Брюсову

Улыбнись в моё "окно",

Иль к шутам меня причисли, –

Не изменишь, всё равно!

«Острых чувств» и «нужных мыслей»

Мне от Бога не дано.

Нужно петь, что всё темно,

Что над миром сны нависли...

– Так теперь заведено, –

Этих чувств и этих мыслей

Мне от Бога не дано!

(Из сборника «Волшебный фонарь». 1912)

Валерий Брюсов. Юному поэту

Юноша бледный со взором горящим,

Ныне даю я тебе три завета:

Первый прими: не живи настоящим,

Только грядущее — область поэта.

Помни второй: никому не сочувствуй,

Сам же себя полюби беспредельно.

Третий храни: поклоняйся искусству,

Только ему, безраздумно, бесцельно.

Юноша бледный 

со взором смущённым!

Если ты примешь моих три завета,

Молча паду я бойцом побеждённым,

Зная, что в мире оставлю поэта.

15 июля 1896

ОЛЬГА ГРИГОРЬЕВА. ЗАГАДКА ОДНОГО ПОЖЕЛАНИЯ

Гостевой пост от поэта из Павлодара (Казахстан) Ольги Григорьевой, основателя и хранителя городского Музея Анастасии Цветаевой.

«13 декабря – 150 лет со дня рождения выдающегося русского поэта, одного из родоначальников русского символизма Валерия Яковлевича Брюсова. 

Несколько лет назад в отделе рукописей Российской Государственной библиотеки (Москва) я обнаружила два письма (вернее, записки) Анастасии Ивановны Цветаевой Валерию Брюсову (фонд 386, картон №107, ед.хр. № 15). 

На маленьком конвертике надпись: "Цветной бульвар, д. Брюсовых кв.6 ЕВБ Валерию Яковлевичу Брюсову" (ЕВБ — Его Высокоблагородию). В конверте визитка: "Ася Цветаева". На обратной стороне написано четыре строки: "Купите ромашки подороже! В любви к цветам — надежда на поэтов!". Датируется эта записка предположительно: “1910-е годы”.

Второй конверт побольше, в нём листок бумаги со словами: “Дорогой Валерий Яковлевич, узнала что Вы больны – и опечалена. Всем сердцем хочу чтоб Вы скорее поправились. А.Цветаева” (сохранена орфография автора). 

Если содержание второго письма не вызывает вопросов, то к первой записке их много. Что за странное пожелание? Почему ромашки? Кому они должны быть предназначены? 

Может быть, эта визитка была отправлена Брюсову накануне поэтического вечера, в котором Ася Цветаева участвовала вместе с Мариной? Он состоялся 3 ноября 1911 года в “Обществе свободной эстетики”, вёл вечер В.Я. Брюсов. 

А.И.Цветаева в своих воспоминаниях никогда не упоминает о посланных В.Я. Брюсову записках, хотя о любви к его поэзии пишет: 

“...Эллис своими восторженными рассказами о Брюсове ещё усилил во мне страсть к его стихам. Кроме в детстве выученных стихов Лермонтова, Пушкина, Некрасова, любившая до того только стихи Марины и Эллиса, я вошла, как в волшебный паноптикум, в тома Валерия Брюсова...” 

… “В любви к цветам – надежда на поэтов”. Может быть, юная Ася Цветаева намекала автору на его юношеский “Сонет к форме”: “Есть тонкие властительные связи/ Меж контуром и запахом цветка...”

Позволю себе ещё одно предположение. Очень уж буква “Ц” в записке похожа на заглавную... Как же ещё писать Брюсову – прославленному “мэтру” символистов, как не намёками, загадками, символами? Возможно, младшая Цветаева хотела зашифровать здесь такую формулу: “В любви к Цветаевым – надежда на поэтов”?..

ПОСЛАНЕЦ СИМВОЛИЗМА И ПРАВИТЕЛЬ НОВОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ВСЕЛЕННОЙ: ВАЛЕРИЮ БРЮСОВУ – 150

(1)13 декабря, в год, когда умер Ф.И.Тютчев, в Москве родился русский поэт-символист, прозаик, драматург, переводчик, литературовед, критик и историк Валерий Яковлевич Брюсов (1873-1924).

Брюсов искал не моральный идеал, для него важнее была интеллектуальная состоятельность, познание огромного мира и всех его эпох. 

Он так о себе писал: «Я специалист по биографиям Пушкина и Тютчева… Осведомлён во всеобщей истории литературы… Знаю магию, оккультизм, спиритизм, осведомлён в алхимии, астрологии, теософии. В последнее время изучал Вергилия… В разные периоды жизни я занимался ещё, более или менее усердно, Шекспиром, Байроном, Боратынским, Данте… Я довольно хорошо знаю французский и латинские языки, сносно итальянский, плоховато немецкий, учился английскому и шведскому, заглядывал в грамматики арабского, еврейского и санскрита… Мечтал быть математиком, много читал по астрономии». 

Но всего этого Брюсову было мало. Он был жаден до наук и искусств – подобно Ломоносову, которого очень хорошо понимал.

Ещё студентом он стал известен как поэт – необычный, вычурный и эпатажный. Он считал себя русским посланцем символизма и правителем новой поэтической вселенной. Соответственно и книжку первую он назвал – «Chefs d"oeuvre» 

(«Шедевры»). «Не современникам и даже не человечеству завещаю я эту книгу, а вечности и искусству», – такое посвящение написал автор. Десятки ругательных рецензий на этот сборник принесли поэту первую славу. Он превратился в возмутителя спокойствия, вождя нового литературного направления...

Поэт всегда выглядел крепким и ни разу не постарел, но в последние годы часто болел. При этом никогда не отходил от активной литературной жизни. И писал до последних дней – стихи, простенькие газетные статьи и изящные, мудрые исследования. Умер в 50 лет от воспаления лёгких. У последней книги, вышедшей в день похорон, тоже говорящее название (и тоже на любимом латинском) – «Mea» («Спеши!») – как напутствие всем остающимся жить.

Брюсов Валерий. Это – я

(из книги «Шедевры»)

В годы — дни (вечный труд!) переплавливать

В сплав — часы, серебро в глубину!

Что ж мы памяти жадной? 

не вплавь ли звать

Чрез остывшую лаву минут?

Сны цветные ребёнка задорного

Молот жизни в сталь строф претворил,

Но туманом явь далей задёрнуло, —

Голубым, где был перл и берилл.

Что нам видеть, пловцам, с того берега?

Шаткий очерк родного холма!

Взятый скарб разбирать или бережно

Повторять, что скопила молва!

Мы ли там, иль не мы? каждым атомом

Мы — иные, в теченьи река!

Губы юноши вечером матовым

Не воскреснут в устах старика!

Сплав, пылав, остывает… 

Но, с гор вода, —

Годы, дни, жизнь, и, ужас тая,

В шелест книг, в тишь лесов, 

в рокот города,

Выкрик детской мечты: это — я!

1897