РУССКИЕ ПОЭТЫ О ФЕДЕРИКО ГАРСИА ЛОРКЕ

Памятник Ф.Г. Лорке в Мадриде

***

Когда умру,

схороните меня с гитарой

в речном песке.

Когда умру...

В апельсиновой роще старой,

в любом цветке.

Когда умру,

буду флюгером я на крыше,

на ветру.

Тише...

когда умру!

(Федерико Гарсиа Лорка. «Memento».

Перевод с исп. И.Тыняновой)

За три дня до военного мятежа, кото-рый стал началом гражданской войны, Гарсиа Лорка, вместе с другими испан-скими поэтами подписал письмо трёх-сот испанских интеллектуалов в под-держку Народного фронта и уехал из столицы в родную Гранаду. О симпати-ях Лорки к избранной республиканской власти и о его оппозиции к правым бы- ло всем  всем известно. Уезжать из Мадрида на юг было опасно, так как именно здесь, на юге, были особенно сильны позиции правых. 

Опасения эти, к сожалению, очень ско-ро оправдались. Уже 16 августа 1936 года Гарсиа Лорка был арестован

 франкистами в доме товарища – поэта Луиса Росалеса. На следующий день по приказу губернатора поэта расстреляли и тайно захоронили в двух километрах от Фуэнте Гранде.

Русские поэты отозвались на гибель великого испанца. Иосиф Бродский в девятнадцать лет написал стихотво-рение, которое он посвятил памяти Лорки.

Иосиф Бродский. Определение поэзии

Памяти Федерико Гарсия Лорки

(отрывок)

Существует своего рода легенда,

что перед расстрелом он увидел,

как над головами солдат поднимается

солнце. И тогда он произнёс:

«А всё-таки восходит солнце…»

Возможно, это было началом стихотворения...

<1959>

Но самое известное, может быть, стихотворение, посвящённое Лорке, принадлежит перу Николая Асеева. 

Николай Асеев. Песнь о Гарсиа Лорке

Почему ж ты, Испания,

в небо смотрела,

когда Гарсиа Лорку

увели для расстрела?

Андалузия знала

и Валенсия знала, –

Что ж земля

под ногами убийц не стонала?!

Что ж вы руки скрестили

и губы вы сжали,

когда песню родную

на смерть провожали?!

Увели не к стене его,

не на площадь, –

увели, обманув,

к апельсиновой роще.

Шёл он гордо,

срывая в пути апельсины

и бросая с размаху

в пруды и трясины;

те плоды

под луною

в воде золотели

и на дно не спускались,

и тонуть не хотели.

Будто с неба срывал

и кидал он планеты, –

так всегда перед смертью

поступают поэты.

Но пруды высыхали,

и плоды увядали,

и следы от походки его

пропадали.

А жандармы сидели,

лимонад попивая

и слова его песен

про себя напевая.

<?>

FEDERICO GARCIA LORKA. DE PROFUNDIS

Стихотворение Ф.Г. Лорки «De Profundis» на стене здания в голландском городе Лейдене

FEDERICO GARCIA LORKA. 

DE PROFUNDIS

Los cien enamorados

duermen para siempre

bajo la tiera seca.

Andalucia tiene

largos caminos rojos.

Cordoba, olivos verdes

donde poner cien cruces,

que los recuerden.

Los cien enamorados

duermen para siempre.

М.И.Цветаева, как рассказано в преды-дущем посте, в связи с начавшейся войной и эвакуацией не успела переве-сти стихотворение Лорки «De Profundis» на русский язык. Стихотворение у нас известно в переводах Т.Фетисовой, И. Наседкина, И. Хавкина, Ю. Тыняновой, других переводчиков. Здесь представ- лены некоторые из них.

***

Сто горячо влюблённых 

Сном вековым уснули

Глубоко под сухой землёю.

Красным песком покрыты

Дороги Андалусии.

Ветви олив зелёных 

Кордову заслонили.

Здесь им кресты поставят,

Чтоб их не забыли люди.

Сто горячо влюблённых 

Сном вековым уснули.

(Перевод с исп. Инны Тыняновой)

***

Ища от любви защиты,

спят они, сто влюблённых,

сухой землёй покрыты.

Красны, далеки-далёки

дороги Андалузии.

В Кордове средь олив

поставят кресты простые,

чтоб не были позабыты

те, что навек уснули,

ища от любви защиты.

(Перевод с исп. М.Самаева)

***

Сотня влюблённых,

Спят они вечно

Под иссохшей землёю 

Вдоль длинных дорог

Андалусии цвета кармина.

Кордова, зелень олив,

Сто крестов здесь стоят

В память

Сотни влюблённых,

Когда-то уснувших навеки.

(Перевод с исп. В. Спиртуса)

ФЕДЕРИКО ГАРСИА ЛОРКА В ПЕРЕВОДАХ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ

Федерико Гарсиа Лорка. Гитара 

(из «Поэмы о цыганской сигирийе»)

Начинается

плач гитары.

Разбивается

чаша утра.

Начинается

плач гитары.

О, не жди от неё

молчанья,

не проси у неё

молчанья!

Неустанно

гитара плачет,

как вода по каналам — плачет,

как ветра над снегами — плачет,

не моли её о молчанье!

Так плачет закат о рассвете,

так плачет стрела без цели,

так песок раскалённый плачет

о прохладной красе камелий.

Так прощается с жизнью птица

под угрозой змеиного жала.

О гитара,

бедная жертва

пяти проворных кинжалов!

(Перевод с исп. М.Цветаевой. 1941)

На излёте лета, в августе печально совпадают даты трагической гибели двух великих поэтов – Федерико Гарсиа Лорки и Марины Ивановны Цветаевой: Лорку убили 19 августа 1936 года, а пятью годами позже, 31 августа 1941 года, ушла из жизни Цветаева. 

Никаких записей Цветаевой о Лорке до её работы над переводами его стихов не обнаружено. Но вот профессор-фи-лолог МГУ Юлия Леонардовна Оболен-ская отмечает: «...Нельзя не обратить внимание на стихотворение, в котором отразился её удивительный дар проро-ческого предвидения и одновременно – сближение их судеб: 5-6 сентября 1936 г. (через две недели после рас-стрела Лорки) она пишет стихотворе-ние о себе и мистическим образом описывает смерть Лорки, ничего о ней не зная». И далее приводит стихи Цветаевой:

В мыслях об ином, инаком, 

И не найденном, как клад, 

Шаг за шагом, мак за маком 

– Обезглавила весь сад.

Так, когда-нибудь, в сухое 

Лето, поля на краю, 

Смерть рассеянной рукою 

Снимет голову – мою.

Кстати сказать, автограф стихотворе-ния Лорки «Гитара», увиденный одна-жды Ю.Л. Оболенской в витрине дома-музея М.И. Цветаевой в Елабуге, стал причиной побудившей её к исследова-нию о создании переводов, а потом к написанию статьи об этом («Федерико Гарсиа Лорка в переводах Марины Ивановны Цветаевой»).

Знакомство с поэзией испанского поэ-та в России началось в 1936 году, после его трагической гибели. Первые пере-воды из Лорки были выполнены Фёдо-ром Викторовичем Кельиным, извест-ным в стране испанистом, автором испанских учебников и словарей, пере-водчиком, и появились в том году в 11-м номере журнала «Интернациональ-ная литература». Кельин был знаком с испанскими поэтами лично, в журнале опубликовано подаренное ему их груп-повое фото, на обороте которого есть такая надпись:

«Дорогой Кельин! С нами сидит поэт Федерико Гарсиа Лорка. Он хочет уз-нать Россию и познакомиться с тобой. Напиши ему как можно скорее и приш-ли ему перевод его стихов...»

Цветаева М.И. Просто сердце: стихи зарубежных поэтов в переводе М.И. Цветаевой. – М.: Прогресс, 1967.

Исследователи полагают, что планы перевода стихов Лорки на русский язык были уже в то время, ещё до смерти поэта.

Голодающая, перебивающаяся перево-дами, после ареста мужа сама ожидав-шая своего ареста М.И.Цветаева в кон-це мая 1941 года получила заказ от Ф.В.Кельина на переводы семи стихо-творений Лорки на русский и ещё пяти – на французский язык, который Цвета-

ева считала родным и знала в совер-шенстве. Кельин будто почувствовал родство душ испанского и русского поэтов, увидел сходство их художест-венных миров и самое главное – объе-диняющую поэтов и названную самим Лоркой «беспощадную печаль».

М.: Изд-во "Бослен", 2019.

Стихи для перевода («Гитара», «Селе-нье», «Пейзаж», «Пещера», «А после», «Ноктюрн» и «De Profundis») Кельин сам выбрал, подготовил транскрипции и подстрочники к ним. Это были произ-ведения из цикла «Канте Хондо» (1921), написанные ещё 23-летним Лоркой. Возможно, передавая Цветаевой стихи, Кельин рассказал ей о переписке с испанцами и несостоявшемся визите Лорки в Россию. 

Автограф переводов стихотворений Лорки на русский язык

Цветаева работала быстро. На десять переводов – пять русских и пять фран-цузских – у неё ушло около недели. За этим занятием её застала война. С её началом она не прекратила работы. Только в черновике сделала отчёркива-ние, написала крупными буквами «ВОЙ-НА» и несколько строчек, как пришло к ней это известие.

И – продолжила работу дальше.

Автограф переводов стихотворений Лорки на русский язык

В конце июня было переведено почти всё, кроме «Ноктюрна» и «De Profundis» (тут у неё возникли вопросы, с которы-ми она обращается к заказчику в пись-ме от 27 июня). Но и про них Цветаева на тот момент ещё уверена, что перево-ды непременно закончит. В те же дни в черновике она записала: «Попробуем последнего Лорку». И на этом работа обрывается. 

В том единственном письме Цветаева писала Кельину:

«...Мне о ч е н ь понравился Лорка, Вы для меня хорошо выбрали.

М. Ц<ветаева>

27-го июня 1941 г.»

Она могла бы и дальше переводить Лорку, если бы не война и эвакуация...

Цветаевские переводы Федерико Гар-сиа Лорки стали классическими. Их помнят наизусть, перекладывают на музыку, поют и декламируют. По сло-вам переводчика Анатолия Гелескула, они стали «камертоном, по которому сверяются голоса». Их можно охарак-теризовать словами самой Цветаевой, которые в 1934 году она писала о В.А. Жуковском, его «Лесном царе»: «это уже не перевод, а подлинник».

Как написала потом Ариадна Сергеев-на Эфрон, Лорка стал «последней в жизни её работой». Став трагической финальной точкой, эти переводы заня-ли особое место в её творчестве. В них отразились боль и надрыв души страш-ных месяцев её жизни, а ещё – удиви-тельное взаимопроникновение худо-жественных миров двух гениев.

Федерико Гарсиа Лорка. А потом...

(из «Поэмы о цыганской

сигирийе»)

Прорытые временем

лабиринты —

исчезли.

Пустыня —

осталась.

Немолчное сердце —

источник желаний —

иссякло.

Пустыня —

осталась.

Закатное марево

и поцелуи —

пропали.

Пустыня —

осталась.

Умолкло, заглохло,

остыло, иссякло,

исчезло.

Пустыня —

осталась.

(Перевод с исп. М.Цветаевой. 1941)

Как отмечают специалисты, пять пере-водных стихотворений обладают само-стоятельной эстетической ценностью, они обогатили возможности русского стиха, вошли в сокровищницу русской поэзии ХХ века и навсегда останутся в ней, подобно переводам М.Ю.Лермон-това, А.С.Пушкина, В.А.Жуковского. Без них невозможно представить не только русского Лорку, но и саму Цветаеву, глу-бже понять трагизм последнего перио-да её творчества.

Когда-то Цветаева сформулировала правило равновеликих творцов: «Идя по следу поэта, заново прокладывать всю дорогу, которую прокладывал он». Трагическое совпадение развязки этих дорог схоже в главном – оба поэта не погибли, а шагнули в Вечность.

СОЛНЕЧНАЯ АНДАЛУСИЯ В ПОЭЗИИ ФЕДЕРИКО ГАРСИА ЛОРКИ

В июне родился великий испанский поэт, драматург, музыкант и художник, реформатор испанского театра Федерико Гарсиа Лорка (1898-1936).

***

Склоны, и склоны, и склоны -

и на горах полусонных

мулы и тени от мулов,

грузные, словно подсолнух.

В вечных потёмках ущелий

взгляд их теряется грустно.

Хрустом солёных рассветов

льются воздушные русла.

У белогривого неба

ртутные очи померкли,

дав холодеющей тени

успокоение смерти.

В холод закутались реки,

чтобы никто их не тронул.

Дикие голые реки,

склоны, и склоны, и склоны...

(«Сан-Мигель. Гранада». 

Перевод с исп. А.Гелескула) 

Лучше всего Лорке жилось и писалось в Андалусии. Когда мальчику исполни-лось одиннадцать лет, семья перебра-лась сюда на постоянное жительство из местечка Фуэнте-Вакерос, где родил-ся будущий поэт. Уже через год Лорка стал активным участником местного художественного сообщества. В шест-надцать лет он поступил в университет в Гранаде, где изучал право, филосо-фию и литературу. В это время он много путешествовал, сначала по любимой Андалусии, затем по всей Испании. Впечатления от поездок отразились в стихах. В 1918 году вышла первая книга Лорки «Впечатления и пейзажи», сделавшая его известным. 

Солнечная Андалусия в живописи испанского художника Льюиса Ромеро (Luis Romero)

Всё написанное Лоркой дышит любовью к Испании и к родной Андалусии, к её традициям и верованиям. 

... Вверху на башне старинной

в узорах дикого хмеля

гирляндой свеч опоясан

высокий стан Сан-Мигеля.

В окне своей голубятни

по знаку ночи совиной

ручной архангел рядится

в пернатый гнев соловьиный.

Дыша цветочным настоем,

в тоске по свежим полянам

эфеб трёхтысячной ночи

поёт в ковчеге стеклянном.

Танцует ночное море

поэму балконов лунных.

Сменила тростник на шёпот

луна в золотых лагунах.

Девчонки, грызя орехи,

идут по камням нагретым.

Во мраке крупы купальщиц

подобны медным планетам.

Гуляет знать городская,

и дамы с грустною миной,

смуглея, бредят ночами

своей поры соловьиной.

И в час полуночной мессы,

слепой, лимонный и хилый,

мужчин и женщин с амвона

корит епископ Манилы.

Один Сан-Мигель на башне

покоится среди мрака,

унизанный зеркалами

и знаками зодиака, –

владыка нечётных чисел

и горних миров небесных

в берберском очарованье

заклятий и арабесок.

(Перевод с исп. А.Гелескула)

ПОЭТЫ ТАТАРСТАНА О САБАНТУЕ

Сибгат #Хаким

(Перевод с татарского)

Не тронь меня, Аллах, не тронь,

Покуда жар не схлынет сабантуя,

А после – ветры пусть задуют

Моей души огонь, мой души 🔥 огонь.

В нём весь #майдан - 

усталый и хмельной,

Натруженный, пропахший 

свежим полем.

Вагон, как тёплая краюшка с солью,

По окнам дым с летящею луной.

Быть может, тем и жив – поёт гармонь,

Как будто старые морщины гладит,

Покуда светлыми слезами плачет,

Не тронь меня, Аллах, не тронь.

Берёзовой промытою корой

Засветится, приснится тихо детство,

Там вышитые плещут #полотенца.

Ты, песнь без слов, укрой меня, укрой.

Как мне понятен каждый жест и взгляд,

Беседы лёгкой ровное дыханье.

Мчи, поезд, вдаль, смеряя расстоянья.

Нам нет пути назад, пути назад.

Вздохнёт майдан, 

последний вздрогнет 🏇 конь

И остановит твёрдое копыто.

О, в этот час, когда вся даль открыта,

Не тронь меня, Аллах, не тронь...

Фото из интернета

Зиннур Мансуров. На сабантуе

(Перевод с татарского Р. Кутуя)

Рука возьмёт, рука поднесёт,

добудет рука, коль надо...

Горчица, перец, нежнейший мёд –

языку услада.

А если чаша полна катыком,

а если на дне – монетка,

попробуй добудь её жадным ртом,

да не дыши при этом.

Ныряй в пиалу и шарь вокруг –

ах, как твой язык проворен! –

болтать горазд, растерялся вдруг,

алтын в катыке проворонил.

Поймал! Повёл осторожно вбок!

Проклятье, губа немеет!

Уже от усердья весь ворот взмок,

а пиала – не мелеет!

Не так-то просто добыть деньгу.

Язык, оказалось, барин, –

алтын на дне, а он ни гугу,

как кипятком, ошпарен.

Народ хохочет. Игра игрой,

а смысл, как на дне монета...

Стоит, катыком перемазан, герой,

и слов в оправдание нету.

Сабантуй-2019

Рустем Кутуй

***

Ну и жара. В глазах рябит.

А на майдане цирк трубит, трубит.

Бьёт бубен. Худосочна тень,

да пощади хоть горло, зазывала!

Ручьи детей, как чёрненьких чертей,

бурлят с дувалов.

Канатоходец – древний перст судьбы.

И-ах! И-ох! Волнуй толпу до крика.

Скользящий бег мозолистой стопы,

как пряники, глазастым раздари-ка.

А после пей кок-чай в теньке,

пощуривайся ласково на солнышко:

мол, дело вовсе не в худой деньге,

пускай себе звенит на донышке...

Бревно, конечно, не канат, 

но и его пройти не просто... 

Ренат Харис. Шест сабантуя

(Пер. с татар. Вадима Кузнецова)

В центре шумного майдана,

видимый окрест,

как копьё для великана,

всажен в землю шест.

На его верхушке тонкой,

пламенней огня,

полотенце бЬётся звонко,

славою маня.

Славой быстрою и верной –

нет её хмельней.

Вон уже мальчишка первый

ринулся за ней.

Полшеста прошёл он с маха -

и без сил повис.

Стала чёрною рубаха,

ноги тянут вниз.

Пальцы режет, как осокой,

болью бок свело...

Что ж ты, шест,

такой жестокий,

пожалей его!

Одари его удачей,

славою возвысь!

Пусть он с верою горячей

смело входит в жизнЬ!

Подари ему беремя

радости земной.

Только шест не помнит время,

когда был сосной.

Милосердия науки

он забыл с тех пор,

как его тугие руки

обрубил топор.

...На земле мальчишка плачет,

трёт глаза рукой.

За изменницей-удачей

в бой готов другой.

На земле мальчишка плачет,

трёт глаза рукой.

За изменницей-удачей

в бой готов другой. 

Он в траве купает ноги,

зеленит ступни,

чтоб не смели по дороге

подвести они.

У него в глазах отвага

отблеском зари...

Пусть ему поможет влага

дедовской земли!

Зиннур Мансуров. 

Второму батыру сабантуя

(Перевод с татарского М. Аввакумовой)

***

Тебя подмял соперник-богатырь.

Ты стал вторым на сабантуе этом.

"Вот будущего праздника батыр!.." –

народ тебя не обошёл приветом.

И этим ободрил и обязал.

О чём ты думаешь, когда один остался?

Кого на землю ты доныне повергал?

Кого теперь повергнуть ты собрался?

Боролся на площадке луговой.

А тут земля, сырая, моровая.

За пораженье платят головой.

Борьба теперь пойдёт совсем другая.

Батыром из батыров надо быть,

чтоб победить 

в недружелюбной схватке.

Про жеребьёвки лучше позабыть,

овации и прочие порядки.

И победитель не подаст руки.

Останься на земле, коль сдали нервы.

О нет, нельзя

ни третьим, ни вторым...

В такой борьбе

одна дорога -

первым!

Мустай Карим. Я с сабантуя возвращаюсь...

(Перевод с башкирского 

Елены Николаевской)

Я с сабантуя возвращаюсь. Зной

Пошёл на спад. И день идёт к пределу.

Я невредим. И всё моё – со мной,

Лишь где-то шапка с головы слетела.

Что шапка! Голова б была цела.

Всё остальное – дело наживное...

Потешились мы за день – ну, дела! -

Над кем-то – я, а кто-то– надо мною.

На столб пытался влезть...

– Не выйдет, друг, –

Сказала моей прыти моя сила.

Под "барыню" – меня толкали в круг,

Под "лапти" – сам плясал, 

хоть не просили.

Кто побойчей, тот на #майдан спешил

С соперником схватиться... Я в запарке

С повязкой на глазах людей смешил -

Горшки крошил, размахивая палкой.

Науку понял важную весьма:

Себе под стать всяк друга подбирает,

Те – с браги набираются ума,

Те – пьют айран, последний ум теряют.

Я с сабантуя не спеша иду

Пешком домой – и удивляюсь встречным:

Все дружно поздравляют на ходу:

– С прошедшим праздником тебя!

С прошедшим!..

И умный и дурак, и стар и млад –

Все поздравляют,

Местный и нездешний,

Подряд.

– С прошедшим праздником! – твердят

И вторят: – С сабантуем прошумевшим!

К лицу ли вам приличья нарушать?

Вы времени не тратьте бесполезно!

Минувшим счастьем 

можно ль утешать?

С прошедшей жизнью 

поздравлять уместно ль?

Нам радоваться ль радости былой?

На солнце, что зашло, уж не согреться,

Поздравьте с миновавшею бедой,

С утихнувшей, 

с прошедшей болью сердца...

Я возвращаюсь... Шапки нет как нет.

Что шапка! Мы о шапке не заплачем...

О, я ещё на сабантуй чуть свет

Помчусь хоть раз 

на 🏇скакуне горячем!

1968

ИОСИФ БРОДСКИЙ О ТОМАСЕ ГАРДИ

William Strang. Thomas Hardy.1893

«Стихи Гарди, осмелюсь утверждать, не столько предвещали развитие совре-менной поэзии, сколько его опередили, причём на очень большой отрезок пути.

Если бы в своё время, скажем, Т.С.Элиот, вместо того чтобы читать Лафорга, читал Томаса Гарди (как, не сомневаюсь, это делал Роберт Фрост), история англоязычной поэзии в нашем веке, или, как минимум, её нынешняя фаза, была бы чуть увлекательнее. 

Только один пример: там, где Элиоту, чтобы ощутить ужас, понадобилась пригоршня праха, Гарди — судя по «Жа-воронку Шелли» — хватило щепотки». (Иосиф Бродский. Четыре стихотворе-ния Томаса Гарди)

«НЕ ЯМБОМ ЛИ ЧЕТЫРЁХСТОПНЫМ...»

После 1928 года Владислав Ходасевич отказался от поэтического творчества, чтобы полностью отдаться работе над публицистикой, литературоведению и литературной критике, этим зарабаты-вая на жизнь и отстаивая истину в ли-тературе.

Но примерно за год до смерти, которая наступила 14 июня 1939 года, поэт на-писал последнее, незавершённое сти-хотворение, ставшее его последней по-пыткой заговорить языком стиха, «за-ветным ямбом».

И, возможно, эти строки В.Ходасевича являются торжественной одой, посвя-щённой любимому Державину, благо-датному русскому ямбу и славной рус-ской поэзии:

***

Не ямбом ли четырёхстопным,

Заветным ямбом, допотопным?

О чём, как не о нём самом –

О благодатном ямбе том?

С высот надзвёздной Музикии

К нам ангелами занесён,

Он крепче всех твердынь России,

Славнее всех её знамён.

Из памяти изгрызли годы,

За что и кто в Хотине пал,

Но первый звук Хотинской оды

Нам первым криком жизни стал.

В тот день на холмы снеговые

Камена русская взошла

И дивный голос свой впервые

Далёким сёстрам подала.

С тех пор в разнообразье строгом,

Как оный славный «Водопад»,

По четырём его порогам

Стихи российские кипят.

И чем сильней спадают с кручи,

Тем пенистей водоворот,

Тем сокровенный лад певучий

И выше светлых брызгов взлёт –

Тех брызгов, где, как сон, повисла,

Сияя счастьем высоты,

Играя переливом смысла,–

Живая радуга мечты.

Таинственна его природа,

В нём спит спондей, поёт пэон,

Ему один закон – свобода,

В его свободе есть закон.

1938